Бабочка

Юнги выходит погулять в этот прекрасный летний погожий день, в котором лучи солнечными зайчиками прыгают по теплому асфальту, освещая путь. Он легко ступает по лестнице вниз, сходя к проезжей части и небольшому мосту, рассматривая пастельно-розовые цветущие кусты и вдыхая свежий воздух, пока яркая, будто тысячи красок, улыбка просится на лицо, обнажая ровный ряд белых зубов и десна. Чьи-то большие ладони ложатся на бока парня, аккуратно поглаживая, тянутся к талии и смыкаются на ней крепким кольцом, прижимая к груди. Мин хочет закричать, но стоит только услышать родной баритон, как мысли тонут в нем, растворяясь, словно никогда и не существовали. — Доброе утро, дорогой, — с едва слышной хрипотцой смех сливается с уличным шумом, создает гармонию, кой не хватало несколько секунд назад (не хватает никогда). — Ты придурок? Я едва коньки не отбросил. Не делай так больше, — брюнет ведет себя как маленький ребёнок, дует непозволительно милые щеки, но получив поцелуй, тает так, как таяло бы ванильное мороженое, оставленное неуклюжим ребёнком на солнце, расплываясь абстрактной, но не менее привлекательной для насекомых лужей. Они гуляют по радостным улицам, рассматривают прохожих: серьёзных, грустных, счастливых, едят любимые сладости, купленные у аджумы в разноцветном манящем ларьке, что тянет к себе, будто неведомой раньше магией, завлекая яркой вывеской людей. НамДжун угощает старшего кофе и выпечкой, прогуливаясь по людным улицам. Мин только лишь улыбается счастливо, не в силах сдержать эмоции, что потоками радости наполняют душу, выливаясь теплым жизнерадостным смехом наружу, когда неуклюжий шатен, пробуя открыть бутылку минеральной воды, разбрызгивает её себе на футболку. Парни долго гуляют по городу, держась за руки и воруя друг у друга поцелуи. Окраины оказываются все так же прекрасны, как и всегда, пока воспоминания призрачными ветрами навевают с юга, обдавая лицо теплым дыханием лета. Закат освещает весь мир красно-оранжевым пламенем, пока тот облизывает верхушки высоток, отражаясь вспышками на зеркальных поверхностях. Он стихает розовыми волнами облаков и сиреневым небосводом, пока Солнце прощается со своими детьми, угасая с последним пророненым лучем. Юнги сидит рядом с НамДжуном, уложив голову на плечо, а волосы россыпью шоколадных прядей расплываются на серой неприметной футболке. Они говорят о небе, о мечтах, что полетами отправляются в неизведанные миры исполнений, ища свои пути, о холодных звёздах, кой вершат судьбу многих. Парень захлебывается информацией, захлебывается ощущениями, захлебывается наслаждением, видя пылающий огонь в любимых глазах напротив. Ким переплетает их пальцы вместе, поглаживает шелковистую молочную кожу и на ней не остается кровоточащих ран. Лишь покалывающее тепло от прикосновений. Мин не чувствует боли, что кислотой разъедает каждый день, прожигая кости и ткани, заставляя орать в голос и биться в истерике. Какой по счету — не силится вспомнить. НамДжун целует каждый палец, шепчет признания в любви, поднимая глаза, полные плещущихся океанов нежности, разбавляемых всплесками волн любви и криками поддержки, вместе с взмахами крыльев доверия. Сердце — заведенный механизм, стучит сильнее, выпрыгивая из груди. Белыми птицами зарождается трепет внутри, пробуждая давно позабытые чувства. Вдруг будто что-то щелкает где-то в груди, резко переключаясь. Дышать становится все тяжелее, словно к легким привязали камни, заставляя функционировать с удвоеными усилиями. Перед глазами темнеет и плывет огромными кругами, исчезая. Он падает в темень, растворяется в черни реальности, что не отпускает его в миры покоя. Для Юнги, она — тварь. Ему бы отправится во вселенные, где счастье льется млечными путями, где можно руками коснутся пушистых облаков, где можно быть нормальным человеком, но лапы удерживают крепко-крепко, душа в холодных объятиях, что способны сломать все кости. И ломают сейчас, кроша в порошок, стирая с лица Земли. Задыхаясь, Мин распахивает глаза, подрываясь на месте, пока жгучие приступы боли обдают кожу, а воздух щиплет раны, заставляя надрывно рыдать, глотая обиду большими глотками и давясь собственной никчемностью. Слёзы жемчужинами катятся по щекам, оседая на одеяле и оставляют дорожки, кой не сотрешь. Размытый силуэт обеспокоенно суетится рядом, а в нос ударяет запах родного парфюма. — Дыши глубже, дорогой… — Юнги делает глубокий вдох и медленно выдыхает, прикрывая веки, пока ресницы, что украли чернила у ночного неба, мелко подрагивают, будто крылья бабочки, — Да, вот так… Молодец. Выпей немного воды и успокойся. Рука протягивает ему стакан с прозрачной жидкостью, который опустошают за несколько секунд, чтобы не возвращаться к страданиям хотя бы сейчас. Ким все это видит и у него сердце железными тисками сдавливает, будто лопнет сейчас, как надутый шарик. Бум!НамДжун хочет прижать к груди, утереть слёзы, шептать клятвы верности, словно находятся в средневековье, где старший — дама сердца, он — храбрый рыцарь. Жизнь бы отдать, если возможно такое: за счастливую улыбку на бледных губах, за касания и пьянящие поцелуи, которые могли бы вскружить голову, за простые: «доброе утро», «я люблю тебя», «ты мой», хриплым ото сна голосом в их общей кровати уютной квартиры. Но «если» нет, и будущего нет, так же как и квартиры в западной части города, где бы слышались отголоски радости, смеха, ощущались объятия и манили поцелуи, крепко-накрепко заседая в голове. Мин протягивает перебинтованную руку к щеке любимого, позволяя себе минутную слабость. Младший только глаза прикрывает, утопая в собственных раздумиях, которые кричащими отголосками привлекают к себе внимание. Взгляд встречается с взглядом напротив. В обоих пустота и озера невыплаканных слёз, облака одиноких страданий и солнечный диск любви, кой делят напополам, как и любые другие чувства. Сегодня НамДжун принес книгу с западными сказками. Его горячо любимыми сказками. Длинные красивые пальцы перелистывают страницы, пока слова, будто прекрасные журавли разлетаются по комнате, показывая красочную историю наяву. Замки оживают перед глазами, удивительные дамы и господа приветствуют друг друга, кокетничая. Кучеры и слуги ведут кареты с лошадьми в стойла, пока те тихим ржанием предупреждают о чем-то, что понять людям не дано. Разноцветные платья мельтешат перед глазами, лица являются пред взором, а музыканты, только касаясь своими волшебными руками инструментов, создают идеальные мелодии, что ласкают слух перезвонами нот и октав, обволакивая и зачаровывая, будто услышана в первый раз. Юнги улыбается, наслаждаясь рассказами, что легко слетают с уст юноши. Проходит не час, не два и даже не восемь, пока вихри ветра развевают пушистые хлопья снега по земле. Метель гуляет между улиц, создает свою сказку. Волшебством сковывает и удивляет причудливыми рисунками Мороза, что держит жену за руку, сопровождая во все уголки миров. Он пальцами вырисовывает узоры на окнах, ловя на собственных творениях радостные взгляды детей и взрослых, юношей и девушек, влюбленных и одиноких, внося в жизнь немного чар. Ким натягивает на себя теплое пальто, кутается в шерстяной шарф и смотрит на свое маленькое чудо, которое спит крепким сном, прикрыв утомленные глаза и пряча разморенный соловьиный взгляд под свинцовыми веками. Он мысленно прощается с ним, но не говорит "пока", а шепчет "до следующего утра", закрывая дверь противного кремового оттенка. Отголоски одиноких шагов раздаются на ступенях, провожая молодого посетителя на улицу, отдавая в объятия вьюги. Она, словно охотница, нападает, командуя ветрам и снегу - верным псам, напасть на жертву, сковывая узами стужи. Холод принуждает сдаться, упасть на колени, склонить перед ним голову или отдать себя в жертву кормильцам Госпожи. НамДжун кутается в шарф и застегивает пальто посильнее, тихо вздыхая. Метель набирает обороты, кружит в плясках с муссонами, переплетает ледяные пальцы и громко смеется, подбирая подол снежного платья, осыпая белой мелкой пылью асфальт. Улицы пусты, людей нигде нет, лишь сквозняк играет на дудке свои мелодии, не попадая в ноты от слова совсем. Редко когда машины проезжают по дороге, по-хищному рыча моторами и визжа шинами на каждом повороте. Под ногами хрустит снег, будто кто-то по своей неосторожности рассыпал кости, кроша их в порошок. Шаги утопают в завываниях ветра с беззвучными глухими стонами.