Бабочка

Воздушные, словно сотканные из неведомой космической материи снежинки опускаются на промерзглую землю, а так же на теплый полосатый рыжий шарф и такую же шапку, оставляя на них свои узоры и следы, точно так же, как звери на снегу, что пытаются сбежать или догнать добычу, дабы выжить. Горячее дыхание клубами белесого пара оседает неведомо где, пока лёгкие наполняет свежий морозный воздух, что щекочет и покалывает изнутри стенки, заставляет жмурится, чтобы хоть как-то уберечь себя от этого. Хочется скрыться в теплых краях, где улицы залиты реками солнечных лучей, которые обволакивают тебя повсюду, крепко обнимая и согревая в нежных объятиях, даря спокойствие. Где лучи ласково целуют загорелую кожу, оставляя на ней свои следы, а Солнце ярко улыбается, находясь на чистом небосводе. Там чувствуется свобода, уверенность в следующем дне и счастье, что не маловажно. Чего так не хватает в этой дурацкой жизни из-за коварной судьбы. Каблуки лакированных и начищенных до блеска туфлей отдают свой ритм на асфальтированной дорожке, а под ногами приятно хрустит снег. Теплое меховое пальто приятно согревает, когда в него кутаешься носом, прикрывая глаза в очередной раз, чтобы помечтать, от чего хочется мурчать, точно домашнему коту, которому наконец-то принесли любимый корм и поглаживая гладкую шерсть, дарили ласку. НамДжун часто сравнивал весь жестокий мир с животным, приводя примеры во время разговоров с Юнги, а если быть точным — монологов. Старший всегда молчал, лишь изредка согласно кивая и не сводя влюбленного взгляда со своего спасителя, коим являлся Ким в свое время, да и сейчас. Сейчас шатен спасает его от безумия, кой преследует Мина всю жизнь, не желая отпускать. От тоски, что крупными солёными каплями раньше оставалась на подушке, пахнушей кокосовым шампунем. От одиночества, которое поглощало и сжирало изнутри, эхом отдавая в стены палаты криками, а их никто и никогда не услышал бы. Потому что никому нет до этого дела. Кроме него самого никто не мог помочь Юнги с этой неподъемной ношей, какую было тяжело нести одному. Аккуратное касание перебинтованных пальцев к шершавой ладони принуждали содрогаться, ведь по телу в такие моменты расползалось тягучее и кратковременное чувство радости. За ним всегда патоками обрушивалась невыносимая грусть, заполняя сердце до краев, так, что можно было утопиться, если даже не хотелось. Выбора не было. У них так будет всегда. Они как Адам и Ева, коим не было спасения, а только один выход — изгнание из Эдема, собственного рая, наполненого восторгом и потехой — в низы, к страданиям, да боли, душевным терзаниям вместе с неправильной любовью. Они не заслужили этого. Статуи слепленных собственноручно снов остаются в гибком сознании надолго, словно в древнем музее. Их изгибы идеальны, неповторимы и особенны, они не вторят очертаниям последующих или прошлых, напоминают о себе в фантомных радостных воспоминаниях. Пылью от старых книг кружат в круговороте мыслей, призывая погрузиться в излюбленное искусство и творить, творить сколько им хочется, строить собственную судьбу в забвении многолетних чувств и призрака крепких настоящих отношений. Но те горьким пеплом вскоре утопают в действительности и заглушить их может лишь очередная доза любимого препарата. Красные нити судьбы переплетены навеки и даже она, своими волшебными ножницами не способна перерезать их и освободить от оков, поднося спокойствие и облегчение. Та, словно королева, наблюдает издали за ними, будто за поддаными, контролируя каждый их шаг и отдавая приказы. Изредка рушит планы или же подкидывает подводные камни, что едва ли заметны на прозрачной водной глади реки. Вот только споткнуться о них можно запросто. Каждый из дней наполненный своими событиями или муторными, скучными делами, которые не прекращаются месяцами, днями, а иногда и годами. Это как своенравный обряд, коему нет конца или продолжения в определенное время, но оно может восстановиться спустя много-много страниц жизни, переворачивая с ног на голову жизнь. НамДжун покупает любимый американо, бросая несколько ложек сахара и мчится в больницу, громкими шагами ступая по безлюдной улице и изредка нарушая покой бездомных животных. Часы не показывают даже и шести утра, а птицы не поют свои прелестные песни, лаская слух, солнце не освещает город, согревая своим теплом, не проникает сквозь толстые занавески спальни, дабы пробудить спящих. Ранний мрак побуждает к раздумиям, что порой бывают философскими, возможно равняются даже с мыслями великих Платона или Канта, хотя вряд ли. Дверь учреждения противно скрипит, приглашая в свои покои, где в нос ударяет уже знакомый, даже можно сказать привычный запах хлорки и медикаментов. Сидящая за ресепшеном, не ожидая визитов в это время, медсестра тихо посапывает, едва ли удерживая в изящных пальцах дешевый журнал про моду и красоту, на страницах которого сущий обман и притворство. Ей этого никто никогда не скажет. Лестничные пролеты вместе с множеством ступеней кажутся сущим пустяком по сравнению с тем путем, который пришлось проходит ему с Юнги во время только зарождающихся и молодых чувств, что были не менее прекрасны, чем цветы гортензии. Они распускались пышными бутонами. Их хотелось лелеять, ласкать, оберегать, прятать ото всех, чтобы не причинить боль или не сокрушить в прах, пока они не переросли во что-то большее. Во что-то, что бы влекло и привлекало внимание, завораживая так же, как к примеру Розовая Пантера своим дорогостоящим блеском. Номера помещений сменяются один за другим, пропадая с поля зрения, а глаза ищут одно и то же число, скользя по выбеленным стенам длинного коридора и по однотонным дверям с потертыми ручками. Неведомо откуда, из белых монотонных стен слышно громкий кашель или стоны умирающих, что умоляют Смерть подождать ещё немного, подарить спасительные глотки воздуха. Она, в черных прекрасных одеяниях кружит в сумасшедшем танце с Жизнью, взяв верную спутницу под руку, чтобы вонзить нож в спину, распарывая брюхо. Желает отобрать души себе, наслаждаясь полетом мгновений и воспоминаний, что быстрыми ручьями струятся сквозь белоснежные пальцы, невидимым прахом оседая на кафеле. Отрубленные головы горой лежат под её ногами, а сверкающая коса впитывает в себя кровь мучеников, придавая сил своей Госпоже. Ким торопится, тяжело дыша, сворачивает за угол и кажется, бежит. Боится не успеть. Боится остаться один. Боится потерять. Когда на двери аккуратными прописным числом вырисовывается «107» сердце замирает на несколько секунд, прекращая работу. Пальцы касаются ручки и с небольшим усилием нажимают на неё. Несмазанные петли тихо скрипят, впуская знакомого этой комнате человека. НамДжун облегченно выдыхает. Его возлюбленный сладко дремлет.