Огниво

      — Мистер Грэйвс!       Требовательный голос вонзается мелкими осколками стекла в мою по-армейски прямую спину, оглашая своды вестибюля Магического конгресса гулким звоном, вызывающим у меня острую мигрень. И не думая останавливаться, я толкаю вперёд тяжёлые дубовые двери, выходя на пропитанную выхлопными газами шумную улицу и хлопая себя по карманам в поисках заветной пачки иллюзорного табачного успокоения. Чем нагло и пользуется преследующая меня девица.       — Мистер Грэйвс! — чуть запыхавшись, повторяет она. — Уделите мне минуту своего времени.       Я демонстративно смотрю на циферблат наручных часов, награждая её выжидающим взглядом.       — Слушаю вас, мисс…       — Голдштейн, — подсказывает она, прибавляя с какой-то детской обидой, — Я позавчера сдавала вам ЗОТИ, разве вы уже успели позабыть мою фамилию?       — Забывают только то, что запоминали.       Щеки Голдштейн расцветают ярким румянцем.       — Вы невероятно тактичны.       — А вы невероятно утомительны, — парирую я. — Что вы хотели?       — Я хочу стать мракоборцем, — выпаливает она с таким видом, словно за одно только это признание ей должна причитаться медаль за храбрость.       — А я хочу, чтобы с неба лилось огневиски, — скучающе сообщаю я.       — Вы действительно полагаете, что стремление помогать людям равноценно стремлению похоронить свою печень? — гневно фыркает Голдштейн, каждой клеткой своей хрупкой фигуры источая праведное негодование радиусом в добрых сто миль.       Вытряхнув сигариллу из пачки, я прикуриваю от пламени бензиновой зажигалки и с громким лязгом опускаю прямоугольную крышку на металлический корпус. Игнорируя гримасу недовольства своей незваной собеседницы, выдыхаю перед собой облако плотного дыма, вяжущей горечью щекочущего вкусовые рецепторы. Обычно я с уважением отношусь к чужой непереносимости никотина, но сейчас мой двенадцатичасовой рабочий день подошёл к концу и церемонное обращение с уязвлённым эго провалившейся на вступительных экзаменах недоучки не значится в моём графике. Бегло прикинув список всех предстоящих мне до наступления ночи срочных дел, я отчётливо слышу фантомный треск моего позвоночника, деформируемого многотонным грузом хронической усталости. Мне всего тридцать семь лет, но я чувствую себя на все триста семьдесят. Это не пресловутое профессиональное выгорание, это врождённый дефект.       — Я полагаю, что не желаю хоронить погибшую с моего попустительства чрезмерно упрямую и катастрофически плохо владеющую боевой магией студентку, — мрачно чеканю я, стряхивая пепел на потемневший от влаги асфальт.       — Но…       — Хотите помогать людям — ступайте работать в столовую для бездомных, мисс Голдштейн, — жёстко пресекаю я попытку робкого возражения. — Минута давно истекла.       Подняв ворот пальто, абсолютно не спасающий от моросящих осадков, исторгаемых болезненно-серыми тучами, я отхожу на несколько метров и трангрессирую, оставляя её задыхаться от возмущения и жадно хватать промозглый воздух аккуратно накрашенным ртом. Как рыбу, выброшенную из океана наивных мечтаний на каменистый берег суровой действительности. Песок, забивающийся в наши поры от соприкосновения с этим уютным пляжем, будет сыпаться из нас даже в гробу.       

***

      — Напомните, почему я согласился вас обучать? — со вздохом глубочайшего недоумения, обращённого к прошлому себе, я подаю Порпентине руку, помогая встать с грязного пола, засыпанного деревянной трухой.       Кое-кто чересчур энергично взмахнул палочкой и отправил её в путешествие к центру потолка. К счастью, я вовремя успел среагировать и наложить восстанавливающие чары на угрожающе хрустнувшие несущие балки.       — Потому что вы добрый человек, Персиваль, — уверенно заявляет Порпентина.       — Потому что я дурак, — проливаю я неприглядный свет на истоки своего внезапного альтруистического припадка.       — Потому что вы добрый, — настаивает она.       — Одно другому не мешает, — философски заключаю я, доставая сигариллу.       После знакомства с Порпентиной количество потребляемого мной табака увеличилось как минимум вдвое. Закурив, я меланхолично размышляю о том, что какими бы идиотскими ни были принятые мною решения, у меня есть ещё одна пагубная привычка — всегда доводить начатое до конца. Нездоровый перфекционизм передался мне по наследству от деда, чьё знаменитое должностное прошлое во многом повлияло на мой выбор профессии.       — Знаете, в чём ваша проблема?       — В чём? — с вызовом спрашивает Порпентина, в моментальном защитном рефлексе вздёргивая подбородок.       — Вы слишком торопитесь.       — Вы же сами говорили, что скорость — залог половины успеха, — напоминает мне она с интонацией строгой сельской учительницы.       — Верно, — киваю я. — С оговоркой о том, что вторая половина этого залога — мастерство. Которого у вас нет. И потому ваши движения палочкой напоминают игру пьяного в хлам дирижёра, страдающего непроизвольными конвульсиями. Патологическая спешка часто присуща выпускникам птичьего факультета.       Пренебрежительная тональность моего замечания задевает гордость Порпентины шершавым наждаком, заставляя взъерошить перья.       — А выпускникам змеиного факультета присуща способность разбрызгивать яд при каждом раскрытии рта.       — Это не стоит им жизни, — рассудительно замечаю я, давя каблуком тлеющий сигаретный фильтр.       Порпентина буравит меня сердитым взглядом и ничего не произносит в ответ.       — Кроме того, я выпускник Вампуса.       — Правда?       — Правда.       На церемонии распределения для меня открыли двери оба упомянутых факультета. Свой выбор я совершил при помощи тонкой аналитической методы — детской считалки.       — Ладно, — примирительно роняю я. — Вместо зоологических пикировок предлагаю вернуться к тренировкам.       — Хорошо.       Немного погодя мне кажется, что крайне болезненный тычок локтём в солнечное сплетение я получаю вовсе не по случайности, спровоцированной её неловкостью.       

***

      — Спасибо, что поверили в мою Тинни, — Куинни Голдштейн с тёплой улыбкой протягивает мне подарочный бумажный пакет.       Внутри я обнаруживаю бутылку своего любимого бурбона.       — Она не отравлена, мистер Грэйвс, — продолжает обворожительно улыбаться Куинни, замечая мой настороженный вид.       — Вы читаете мои мысли? — интересуюсь я, стараясь вложить в этот вопрос всё недовольство, вызванное данным допущением.       — Нет, — тихо смеётся она. — Вы же знаете, что вы прекрасный окклюмент. А также все знают о вашей профессиональной парано… бдительности.       — Что ж, спасибо за приятный презент.       — Приходите к нам сегодня на праздничный ужин, — просит Порпентина, волнительно сжимая в руке перевязанный красной лентой пергаментный свиток диплома. — К шести часам.       — Постараюсь успеть.       

***

      — Открой глаза. Пожалуйста, только открой глаза, — умоляющий голос, перемежаемый судорожными всхлипываниями, доносится до меня откуда-то издалека, как сквозь толщу воды. Хотя Порпентина — вот она, здесь, совсем близко, склоняется надо мной, напряжённо вглядываясь в моё лицо.       — Тина, — хрипло говорю я, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд на её покрасневших от слёз глазах.       — Слава Мерлину, — читаю я по её губам, потому что она переходит на шёпот, недоступный моему урезанному контузией слуховому диапазону.       — Ничего не говори и не шевелись, — крепко сжимает мою ладонь Порпентина, нервно оглядываясь по сторонам. — Колдомедики должны прибыть с минуты на минуту. Из-за защитного барьера они не могут сюда трансгрессировать.       — Тина, — повторяю я.       — Да?       — Ты снова оказалась не там, где надо.       — А ты снова меня оттуда вытащил.       — Если я останусь инвалидом, пообещай, что меня усыпишь.       — Не останешься, — твёрдо отрезает она, касаясь губами моего лба.       — Ты в курсе, что так обычно целуют покойников?       — Покойники не читают живым нотаций.       Когда колдомедики укладывают меня на носилки, я успеваю приподнять голову и увидеть собственные внутренности, почему-то наполовину обуглившиеся.       Позже Порпентина навещает меня в больнице, стараясь выглядеть более бодрой, чем есть на самом деле.       — Как ты себя чувствуешь?       — Подыхаю от никотиновой ломки.       — Серьёзно? — обескураженно отзывается Порпентина. — Тебя сейчас только это волнует?       Взрыв, из эпицентра которого я её вытолкнул, был устроен с помощью химического состава, ассимилирующего клетки человеческого тела. В данный момент я тлею, как живой факел, и всё, что пока могут сделать врачи — замедлить этот процесс. Перспективы у меня откровенно дерьмовые, но благодаря наркотическим обезболивающим они пока не внушают мне должного ужаса. Впрочем, я никогда не боялся смерти. У тех, кто идёт работать мракоборцем, этот страх полностью атрофирован. Однако меня всегда страшила участь медленного угасания на больничной койке.       — Ещё результат завтрашнего матча по квиддичу, — поразмыслив дополняю сказанное я. — Потому что я поставил на ничью кучу денег.       

***

      Персиваль Грэйвс показался мне идеальным кандидатом на должность поставщика образцов ДНК. Решение это базировалось на фундаменте многих логических причин: высокий административный пост в Магическом Конгрессе США и предоставляемая им реальная власть, большая сеть полезных личных знакомств, отсутствие необходимости пояснения пользования личной флягой с оборотным зельем — после инцидента со взрывом на службе Грэйвс постоянно принимает снадобье от побочных последствий своей глупости, превозносимой газетами под видом отваги. Он спас сотрудницу, сознательно нарушившую его приказ, получив взамен хронические проблемы со здоровьем. Порпентине Голдштейн полагалось бы умереть за своё неумение адекватно оценивать обстановку. Таким людям только смерть служит хорошим уроком.       — Ты бросил курить? — ошарашенно переспрашивает Голдштейн.       Факт наличия отношений, выходящих за рамки рабочих, между ней и моим донором стал для меня неприятным сюрпризом.       — Решил перестать добровольно травить свои лёгкие, — невозмутимо поясняю я.       — Понятно, — смеряет она меня удивлённым взглядом. — Во сколько мы сегодня встречаемся?       Раз уж я начал избавляться от вредных привычек, разумно будет покончить с ещё одной.       — Я как раз хотел это с тобой обсудить, Порпентина, — тем же ровным тоном уведомляю я. — Дело в том, что я считаю нецелесообразным дальнейшее продолжение нашего личного общения. Посему, отныне будь любезна соблюдать подобающую служебную субординацию при встрече со мной.       — Но почему? — с трудом выдавливает она из себя слова, пошатнувшись, будто от размашистой пощёчины.       — Я не обязан отчитываться перед вами о подоплёке своих решений, мисс Голдштейн, — холодно отвечаю я.       — Не обязаны, — растерянным эхом вторит мне она. — Не буду больше отнимать ваше личное время, мистер Грэйвс.       Ночью я пересказываю этот разговор настоящему мистеру Грэйвсу, проживающему в подвале моей тайной штаб-квартиры, расположенной на другом материке.       — Не смей причинять ей вред, — цедит сквозь зубы он, чем вызывает у меня снисходительный смешок.       — Твоя подружка мне нисколько не интересна. Будь она грязнокровкой, я бы, пожалуй, её убил. Но тебе хватило самоуважения, чтобы не спутаться с маглой. Впрочем, карьеристская шлюха не многим лучше. Ты ведь понимаешь, что она, скорее всего, позволяла трахать себя ради продвижения вверх по служебной лестнице, мой дорогой Персиваль?       Получив смачный плевок в лицо, я стираю его платком и сокрушённо замечаю:       — Вы, янки, ужасно неотёсанный народ. Но мне известен эффективный способ усвоения хороших манер.       Достав волшебную палочку, я навожу её на Грэйвса и обнажаю ровные зубы в бесстрастной улыбке.       — Круцио.       Полчаса спустя я срезаю клок тронутых сединой волос с головы обессилено повисшего в кандалах Грэйвса, потерявшего сознание от боли. Он не издал ни единого звука, но прикушенные до крови губы прямо свидетельствуют о степени испытанного им физического дискомфорта.       

***

      Отсутствие времени — то, что больше всего добивает меня в положении без вести пропавшего узника. В обычной тюрьме жизнь протекает строго по расписанию. У каждого заключённого имеется более-менее чёткое представление о положении часовых стрелок и конечная точка на хронологическом отрезке — дата освобождения или смертной казни. Я же маринуюсь в этом плесневелом подвале чёрт знает, сколько дней, и мои шансы на счастливое освобождение практически сведены к нулю — Грин-де-Вальд либо убьёт меня, достигнув желаемого, либо я подохну от обезвоживания или истощения, или сгорю заживо без своего лекарства, потому что вряд ли мои коллеги смогут обнаружить его логово без наводящих подсказок. И всё же я пока не прибегаю к возможности суицидальной голодовки, продолжая надеяться на чудесное спасение своей задницы.       — Персиваль!       Кто-то ошпаривает оплеухами мои заросшие тёмной щетиной щёки, вытягивая за шиворот из тупого оцепенения, предваряющего коматозное состояние. Я нехотя открываю глаза, упираясь взглядом в затенённое тревогой лицо Тины. Она совсем не изменилась со времён нашей последней встречи, потому что мозг создаёт галлюцинации только из имеющегося в памяти материала. Зато моё подвешенное положение почему-то изменилось на лежачее.       — Ты узнаёшь меня? — спрашивает она, поскольку длительная изоляция и живительная терапия круциатусом очень хорошо способствуют капитальному сдвигу крыши по фазе.       — Конечно, — слабо усмехаюсь я. — Ты Порпентина Голдштейн — главное стихийное бедствие в моей жизни.       — Я тоже страшно по тебе скучала, Пэрри, — дрогнувшим голосом отзывается она, быстро проводя пальцами по увлажнившимся глазам.       — Сколько я здесь торчал?       — Три с половиной года.       Осмыслив полученную информацию, я приподнимаюсь на локтях, игнорируя сопряжённые с этим перемещением болевые ощущения.       — Можешь стрельнуть для меня сигарету?       Тина достаёт из кармана куртки помятую пачку, очевидно, предусмотрительно конфискованную из ящиков стола моего кабинета. Глубоко затянувшись, я насыщаю лёгкие крепким дымом и с благоговейным трепетом обращаюсь к своей спасительнице:       — Повышаю твоё звание до феи-крёстной.