Don't Leave Me

      Я на заброшенный тропе, ведущей в поле белых лилий. Они похожие — даже нет, одинаковые. Но вдалеке виднелась одиночка — кремовая лилия без лепестка. Миг, и я, как ребёнка, взял её в руки: она казалась потерянной и ненужной, будто бы изгнанной из этого мира, где красота стояла на первом месте. Мне стало жаль цветка; я трепетно поднёс его ко рту, с нежностью скользнул губами по лепестку…       Налетел ураган. Его сильные руки безжалостно рвали цветы, рубили их с корнем и несли туда, куда не доставало взгляда, и я знал, что он хочет, уже дёргает из рук мою лилию… Я спрятал её под рубашкой. Ветер озлобился, стал хлестать меня, раскачивать; казалось, вот-вот, он поднимет меня, выдернет из земли и унесёт туда, где никогда не встанет солнце, но вдруг, когда последний цветок был поднят от земли, всё стихло. Дрожащей рукой я провёл по груди: там была лилия — живая, полная цвета…       Я нежно поднял её. Груз не тяготил ладоней, а лепестки колыхались от дыхания, будто благодаря меня. Вдруг, когда я склонился особенно низко, лилия вздрогнула — отрастал потерянный лепесток. Он тянулся ко мне, словно чувствовал: мы похожи; я и он — одинаково ненужные, забытые. Одинокие.       Но, когда он вырос, другие 6 лепестков потянулись к нему, обвили ласково потерянного друга и помогли встать на место. Я улыбнулся им. — Теперь и ты не одинок, малыш.       Сердце радостно затрепетало, и последний порыв ветра, который не был так жесток, как прежде, сорвал с ладоней цветок. Я знал, он понесёт его к другим, таким же прекрасным лилиям, и не боялся. — Надеюсь, вы найдёте своё место, — я выдохнул, и ветер подхватил мои слова.

***

      Стук колёс скорого поезда.       Чонгук увлечённо следил за сменой видов из окна; я иногда поглядывал на них, но не мог видеть, что его привлекало, и снова откидывался на спинку, вслушиваясь в далёкий голос Намджуна. Вскоре и он потерялся в шума вагона.       Шаги.       Из раскрывшихся дверей появилась яркая макушка моего друга, и он растерянно прошагал мимо меня и Чона, хмурясь и потирая руки. Поезд нервно гудел. Через пару минут по вагону прошли Юнги и Хосок: справляясь с качкой, они шли друг другу навстречу, но взгляды их метались, не в силах зацепить ничей силуэт. В конце концов, они столкнулись, но затем просто извинились и смущённо заторопились дальше.       Почему они меня не замечали? Нет, не так. Почему они не замечали друг друга?       Я поднял глаза и наткнулся на пронзительный взгляд Чонгука. Всё тело дрожало от ударов колёс, и сердце колотилось в такт поезду — я страшно испугался, но Чонгук только неловко улыбнулся мне. В груди разлилась тёплая волна, губы растянулись в ответной улыбке. Он точно меня видел.       Но в карих глазах пронёсся страх. Улыбка сползла с его лица, он беспокойно склонился вперёд: — Не дай ему засохнуть, — разнёсся хрустальный голос.       Меня качнуло — поезд резко тормозил. Машинный визг заполнил уши, руки вжались в сиденье; всё ломалось, всё кричало. Всё сохло — и я был в середине, удерживая разум на краю. — Проснись, хён.       Я открыл глаза и сразу же поморщился от света. Его было так много, что мне понадобилось время, чтобы привыкнуть и увидеть шестерых улыбающихся ребят. — Все уже давно проснулись, остался только ты, — усмехнулся Чонгук и подал руку, чтоб я мог подняться. Но опираться не хотелось — хотелось держать, держать, держать… Пока не прилипнешь. — Спасибо, — жадно, как безумец, я оглядывал друзей и впитывал всё, что вижу, — просто спасибо.       Ребята непонимающе переглянулись. Намджун поспешил уточнить: — За что? Руки дрожали. — За то, что вы всегда рядом.       Хосок хмыкнул и полез ко мне с объятьями, а за ним и остальные крепко обняли меня. С ними я был в полной безопасности.       Чонгук потянул меня в комнату, а Чимин принялся отвлекать Намджуна, чтоб он вдруг не пошёл за нами. Точно, сегодня же его День рождения.       Комната была просто волшебна: яркие шары липли к стенам и потолку, множество хлопушек тут и там, гирлянды, плакаты, фотографии и напитки — столько, что в одиночку надуешься до комы. На столе стояло 2 огромных торта, в одном из них — 24 пёстрых свечки.       Забежал Чимин. Именниник уже на подходе.       Я, Чонгук и Юнги взяли хлопушки, Хосок и Тэхён схватили баллончики с цветастой пеной, Чимин под шумок присвоил торт. Из-за двери послышался недовольный возглас Намджуна: — Эй, Чимин! Если это очередная твоя шутка, я надеру тебе зад.       Чим тихонечко хихикнул и приподнял торт — это было знаком, что он готов и нам пора бы тоже. Мы переглянулись.       Скрипнула дверь, и праздник вырвался из наших рук: в Намджуна полетела пена, торт, и воздух сотрясся от взрыва хлопушек; Джун с ног до головы был в сладком креме и прилипших конфетти, но улыбался с неподдельной радостью, и глаза его сияли. — С Днём рожденья тебя, с Днём рожденья тебя!       Мы запели поздравительную песню и вынесли к нему второй торт с горящими свечками. Их пламя заколыхалось в отражении счастливых глаз, и по щеке прокатилась слеза — а за ней вторая, третья… — Спасибо, друзья. Я счастлив, что могу отмечать этот день с вами…       Хосок быстренько надел на голову друга картонную корону, и тот согласно усмехнулся, смахивая слёзы. — Так уж и быть… — но Хосок уже с громким верещанием включал музыку.       Тогда вся комната погрузилась в праздник.       Ребята пели, танцевали, читали рэп — некоторые даже неплохо; затем мы вместе играли, дошли до Правды или Желания… И понеслась: Хосок и Юнги съели по ложке васаби и помчались чистить зубы, Чимин с делано скорбным выражением лица согласился на прокол в ухе, Тэхён получил задание съесть целый торт, а Чонгук — окунуться в предвесеннее море. Всем было весело, но затем Гук, вернувшийся после недолгого плаванья, принёс огромный букет кремовых лилий.       Праздник словно разошёлся по швам. Я открыл было рот, но не смог сказать ни слова. — Хён? Ты чего? Побледнел весь, — заволновался Хосок. Я сглотнул вязкую слюну. — Всё нормально.       Но лилии мерцали перед глазами. Я не мог не видеть их, не чувствовать их присутствия в этой комнате. — Чонгук, — я силился не закричать, — ты где их взял? — Да на пороге лежали. Я подумал, это подарок, и… Это не вы положили?       Ребята переглянулись и помотали головой. Сердце ухнуло в пятки.       «Как… как они меня нашли?»       Я вскочил и выбросил букет в окно. Все могли слышать моё частое дыхание. — Ты… чего? — Юнги испуганно заглянул мне в лицо, но я только хватал воздух ртом и отмахивался. — Если не любишь лилии, можно было просто сказать. — Нет, нет… — Все посмотрели на меня. Я сглотнул. — У меня аллергия. — Ох. Я не знал, — погрустнел Чонгук.       А он всё тот же.       Я улыбнулся и взъерошил его русые волосы. — Всё хорошо, и ты не виноват. — Эй! Так раз никто не виноват, — Тэхён оглянулся кругом, — давайте веселиться!       И в комнате вновь заиграла громкая музыка, которая не дала мне думать ни о чём другом, кроме праздника, и заставила слиться с ней воедино и мыслями, и телом.       Вскоре, утомлённый, я прикрыл глаза и сполз по стене на пол. Музыка показалась сперва мягкой, затем растворилась во мне, как кристаллики соли, и последним, что я услышал, было чьё-то слабое, но чётко различимое: «Лжец»

***

      Открыв глаза, я встретил пустоту. Кругом был мрак, и шею сжимали сильные руки, хватка которых с каждой секундой крепчала. Лёгкие жгло от недостатка кислорода, тьма пульсировала. Моё тело стало извиваться, дёргаться в агонии, пытаясь уйти от лап незнакомца, а рот — бездумно раскрываться в жажде воздуха.       Внезапно руки исчезли, а я повалился на пол и начал жадно глотать воздух. — Кто ты? — голос хрипел, на глазах выступили слёзы. — Где я? Верни меня к моим друзьям!       Послышался тихий смешок. — Ты там, где мечтал оказаться. Ну же, обернись!       Обернувшись по команде, я увидел огромный карточный домик, где каждая карта была с два метра в высоту и в ширину около одного метра. Внутри я встретил человека, напевающего песню, и с ужасом разглядел одежду: полосатая рубашка, такие же синие штаны. Это мог быть только… — Хосок?       Парень обернулся и счастливо заулыбался. — Хён? Давно не виделись! Я хотел подарить тебе карты на День рождения, но решил построить дом. Правда он милый?       Стены начали легонько пошатываться, а на потолке появились тонкие трещины. — Очень… милый. Хосок, слушай, нам нужно скорее выбираться из него. — Что? Почему? — На его лице появилось неподдельное удивление с нотками грусти. — Кажется, он скоро рухнет. Давай, пошли!       Я потянул его за руку, но тот сердито вырвал её и, затравленно поглядев кругом, вновь взялся за ладонь, уже с надеждой. — Пожалуйста, — он наморщил лоб, — мы можем ещё так остаться? — Хоби…       Я слышал треск — стены осыпались, — но его взгляд и неловкая улыбка умоляли меня остаться с ним. Мои колени подогнулись. Я сел рядом. — Вот так, — он благодарно выдохнул. — Прошу, давай уйдём. Мы сильно рискуем и… — Нет, пожалуйста! — он снова дёрнулся вперёд, и страх заполнил его взгляд. — Не уходи! Всё будет хорошо! — но треск разорвал это слово надвое. Мы оба следили за умирающим домом. Хосок медленно сжимал и разжимал кулак. — Нет, нет… Стоит коснуться стен, и всё осыпется, а ты сидишь здесь вот так… Иди, Джин-хён, иди, я не обижусь. Я посижу один. Правда…       Он опустил взгляд в пол и улыбнулся так, словно был готов вот-вот разрыдаться. И мне стало жаль его. Как ту лилию. — У меня нет ни сегодня, ни завтра, — начал я мягко, и Хосок с надеждой посмотрел мне в лицо, — меня окружает тьма, а твой домик — единственное, что в ней есть. Даже если бы я мог знать о том, что это произойдёт, то всё равно бы ничего не поменял. Спасибо за такой подарок.       Стены не могли больше держать на себе такой груз, и карточный потолок полетел прямо на нас, но я успел вовремя закрыть Хосока и принять весь удар на себя. — Побудь здесь ещё немного….       А затем вновь темнота, к которой я уже успел привыкнуть.

***

      Я очнулся в небольшом помещении: мягкий свет исходил от одной из стен и маленькими бликами расходился по столу — вся стена была в экранах. Я мог видеть комнаты, много комнат, точно меня оставили за оператора в студии телевещания, и только иногда рябь прерывала изображения. Но две комнаты были странными: обе белые, в одной пара кроватей и шторы по периметру, в другой — длинный стол и два стула напротив друг друга; словно чтобы смягчить холод интерьера, кто-то повесил на стену картину, где лёгкие ветви сосен замерли в голубом тумане. Но комната знала, что я слежу.       Открылась дверь. В кабинет завели низкорослого парня, угрюмо сгорбившегося, когда его усадили на стул. Пока я напряжённо пытался разглядеть лицо, мужчина в чёрной накидке сел напротив и что-то спросил.       Чимин тряхнул светлыми волосами и промолчал, сжимая кулаки на узких брюках. Плечи дрожали под лёгкой тканью белой рубашки. Мужчина продолжал спрашивать. Чимин раздражённо глянул на него и сильнее сжал брюки; ему задали последний вопрос, и он ответил коротким кивком, после чего незнакомец вскочил и заломал его руки, натягивая смирительную рубашку. Он был в разы сильнее Чимина, и тот мог только шипеть и немного дёргаться из стороны в сторону. Затем мужчина победоносно поднял его и поправил рубашку. Чимин казался разрушенным.       Я жадно прильнул ко второму экрану: Чимина твёрдо усадили на кровать и оставили, казалось, спокойным и смирившимся. И сперва он правда сидел, рассматривая пол и свои ноги, но потом словно тик изогнул всё его тело и он с отвращением оглядел рубашку и кровать. Чимин дёрнул руками, и путы держали его. Он извивался, боролся с оковами, то поднимаясь, то пытаясь сорвать их на кровати, как ему казалось, тише и обдуманней, но вскоре простыня съехала, а лицо его стало безумно.       Рубашка крепко держала тело.       Смирившись с поражением, он сел на полу и уложил на кровать голову. По щекам текли дорожки слёз. — Пожалуйста, — он молил, потираясь головой о простынь, — отпустите меня. Я… я не сумасшедший. Зачем вы держите меня? Выпустите, я не сумасшедший. Я не сумасшедший!       Плач перерастал в истерику. Парня трясло, а слова всё чаще разбивались судорожными вдохами: — Про..шу, отпуст..ите м..меня.       Так продолжалось около 10 минут, но для меня они были вечностью. Я плакал вместе с ним и тихо повторял: «Всё будет хорошо, малыш, мы справимся». Парень словно услышал меня и стал постепенно успокаиваться, тихонько всхлипывая, а потом произнёс то, что заставило меня подорваться с места и броситься вон из комнаты: «Хён… помоги мне, Джин-хён!»       Я бежал и заглядывал в каждую комнату, но везде меня встречала пустота. У очередной двери, запыхавшись, я остановился и сквозь пелену увидел знакомую картину. Дёрнул за ручку… Заперто. Заперто на ключ. И, конечно же, Чимин был именно за этой деревяшкой.       Собравшись с силами, я навалился на дверь — ничего; второй раз, третий… Я пнул её с досады и прижался к ней лбом, чуть сдвигая картину… Она двигалась — с трудом, но двигалась, и я надеждой заглянул за неё: там был небольшой аккуратный ключ, который мог мне помочь, и я торопливо открыл дверь.       Чимин сидел и исступлённо бормотал, глядя перед собой. — Чимин! Пак Чимин!       Он резко поднял голову и прошептал: — Ты пришёл… Хён, ты пришёл…       Чимин покачнулся, но я подбежал и крепко обнял его. — Конечно, пришёл. Ещё бы не пришёл… — рукой я нащупывал узелки рубашки; Чимин, как ребёнок, вжался носом мне в плечо. — Всё хорошо, хорошо… Я здесь… — Я не сумасшедший. Ты ведь знаешь, я не сумасшедший! — Знаю, поэтому и забираю. Тебе здесь не место.       Я сорвал с него злосчастную рубашку и взял за руку, чувствуя, как крепко он держится за ладонь. — Пойдём отсюда.

***

      Мы с Чимином сидели у тёплого камина и попивали горячий шоколад. На окнах были плотно задёрнуты шторы, и ни лучика солнца не пробивалось сквозь них, только тени игривого пламени плясали по стенам. На полу лежал махровый ковёр, похожий больше на недоваренный рамён из-за цвета.       Чимин обнял ладонями кружку и теперь сонно гулял взглядом по фотографиям с ребятами и листам с мотивационными словами. Не сказать, чтобы последнее очень его бодрило. — Хён, отдохни. — С понимающей улыбкой я забрал его шоколад. — Ты сегодня сильно устал.       После я окончательно расслабился и провалился в сон.       Меня разбудила внезапная, резкая тревога: снова тот кабинет, экраны и те белые комнаты. Я в ужасе бросился к столу; руки задрожали от страшной догадки. Я лихорадочно искал на экранах Чимина — и нашёл. Он сидел в ванне и трясся от холода, сжимая фотографию, где он сам с улыбкой смотрел на зрителя. Секунда — и она уже горела в его руках. Парень бросил остатки на пол и обнял заледеневшие колени, покачиваясь взад-вперёд вроде сломанной куклы.       На моих глазах показались слёзы. Сквозь пелену я видел, догадывался, что Чимин берёт острое лезвие; я закрыл рот рукой, зажмурился, но всё равно услышал его дрожащий, умоляющий шёпот: — Хён, я не сумасшедший…       Я распахнул глаза: металл впился в кожу и рассёк его уверенной глубокой полосой. Тёмные струи уже поползли по руке, разошлось по воде бордовое пятно…       Я закричал: — Нет! — кулаки ударили экран. — Нет, нет, ты не можешь! — трещины ломали страшную картинку. — Чимин!       Вскочив, я подбежал к двери и захотел её открыть, но она никак не поддавалась. — Откройся, — шипел я, яростно оглядываясь на экраны, — хоть раз, пусть как мне хочется, там… Там мой друг, мой друг умирает! — дверь была безжалостна. — Я же должен… Я должен спасти…       Ноги подкосились. Я снова зажал рот рукой, попытался не кричать, но вышло… как никогда паршиво. — Лжец, — задыхался, — ты лжец, Чимин, грязный обманщик! Ты обещал, что не оставишь меня!       Сидя на коленях, я бил себя кулаками в попытках проснуться. Кровь стучала в ушах, сорвался голос — я слышал себя со стороны: как сломанный магнитофон — одни лишь писки и шёпот. — Прошу, — всхлип, — я хочу… хочу проснуться. Не хочу спать, не хочу всё это видеть. Там мои друзья, и они… они ждут, так что сейчас же… пустите, пустите меня, я проснусь… Хочу проснуться!       С трудом подняв голову, я взглянул ещё раз на экран, где Чимин полностью ушёл под воду, и сознание вновь затуманилось. Я проваливался глубже в сон.

***

      Право птицы — выбраться из яйца. Яйцо — это мир. Тот, кто должен быть рождён, сначала должен разрушить.       Заброшенная станция, заснеженная железная дорога и одинокий Тэхён. Он стоял на перроне в дурацкой синей шапке с завязками, которую так любил, и утирал красный нос. Тэхён посмотрел в мою сторону — заплаканные глаза широко раскрылись, и он улыбнулся так безумно, как не улыбался ещё никогда, и следом же сделал шаг, пересекая запретную жёлтую линию и оказываясь на путях.       Вдалеке загудел поезд. Тэхён смиренно опустил голову на ледяные рельсы и принялся ждать.       Колёса стучали всё громче, гудки настойчиво повторялись, и вот появился сам поезд — грохочущая груда металла, убийственная машина, стремительно летящая на Тэхёна. Казалось, что его не мог спасти уже никто.       Вдруг мимо пронёсся силуэт, в котором я узнал… Чонгука? Спотыкаясь и оскальзываясь, он бежал к другу, который через минуту должен был оказаться под колёсами поезда. — Хён!       Он подбежал и стал трясущимися руками поднимать его безвольное тело. Всего в метре от поезда Чонгуку наконец удалось оттащить друга в сугроб, и поезд поднял высокий, безвредный вихрь. — Хён, ответь мне! Хён! — Чон..гук…       Чон вцепился в плечи Тэхёна и заглянул в карие глаза, а затем крепко-крепко обнял его. — Слава Богу, я успел… — на глазах выступили слёзы, — что бы я делал без тебя, а? Почему ты обо мне не вспомнил? Я ведь… обещал всегда быть с тобой, так какого чёрта ты сейчас хотел сделать? — Извини меня, Чонгук… Я снова не сдержал обещания и плакал. — Да чёрт бы побрал эти слёзы, — сорвался Чонгук, — ты лучше плачь! Просто плачь, Хён…       И Тэхён очень громко заплакал, утыкаясь лицом в плечо друга, который нежно его поглаживал и сам не сдерживал слёз. С неба стали спускаться снежинки. Такие белые, невинные кристаллики. Падая на волосы ребят, они быстро таяли, оставляя после себя лишь капельки воды. — Прошу… не бросай меня одного. — Ты никогда не будешь одинок.

***

      Я снова здесь, снова остался один и опять проливаю слёзы. И в голове, как всегда, копошатся мысли, и, как всегда, гадко и мерзко так жить.       Кто для меня эти люди? Кто я для них? И почему они продолжают отдаляться от меня?       Маска счастья — всё, что есть у меня. Всё, что держит меня рядом с ними. Если я потеряю её, то мир вокруг просто рухнет. Упадут те самые балки, которые я ставил, чтобы сделать мост между мной и моими друзьями.       Но я не сразу понял, что они сами хотят взорвать мост.       Я снова останусь позади.       Я снова останусь один.       И я снова смогу быть собой.

***

      Мы оказались на большом поле с выжженной от солнца травой.       Я и мои друзья…       Чимин шёл впереди, остальные лениво плелись за ним. Я был где-то позади и только смотрел, как приминается пожухлая трава, как оседают на ней маленькие снежинки. Мороз щипал голые лодыжки и кусал за уши, когда Тэхён спросил, сердитый от холода: — И сколько ждать конца снегопада? — Пожалуй, до весны, друг мой. — Чонгук снисходительно улыбнулся. — Ни темнота, ни зима не продлятся вечно, — добавил Намджун.       В руках Чимин нёс пару белых конверсов, от которых не отрывал взгляда. Ветер трепал его розовые волосы, торопил его шаг, и мы с ребятами вскоре начали отставать.       Я хотел позвать его, чтобы мы шли вместе, но рот был словно склеен; хотел ускорить шаг, но ноги точно тонули в земле и двигались лишь в одном ритме — ритме моего сердца. На лицах ребят не было испуга, никаких эмоций. Они шли ровно, как роботы.       И только тогда я заметил, что Чимина уже нет с нами. И ребят тоже… нет. — Ни темнота, ни зима не продлятся вечно. И моменты с вами… тоже не продлятся, — прошептал я, и по щекам поползли, обжигая холодную кожу, слёзы. — Я скучаю. Слышите меня? Сколько бессонных ночей мне нужно провести, чтобы снова увидеть вас? Вы слышите?! — шёпот перерастал в крик, и мне больно было его слушать. — Вы же слышите? Скажите, что да, прошу… Услышьте.       В голове я услышал мелодию, больше похожую на крик. По телу пробежал табун мурашек, ведь я узнал эту мелодию и эти голоса. Это были они. И это была та самая песня. Весенний день.       Я посмотрел вперёд и увидел могучее старое дерево, на котором висела       Пара белых конверсов.