Don't Leave Me

      Я стою на краю Земли: кругом тьма, внизу — клокочущая бездна. Вдалеке шумит, как призрак, вода — обернись, а её нет. Может, и меня нет. Где я? Зачем я тут? Мысли заполнила мешанина голосов, какафония знакомых, но неузнаваемых звуков; даже собственное имя, бесконечно повторяющееся, я едва узнал. А возгласы становились всё громче, всё яростней…       Из бездны вышел человек. Казалось, один его силуэт заставил голоса и даже водный шум покорно стихнуть. Теперь только сердце стучало, запертое в грудной клетке, и человек приблизился, попадая шагами в такт биения; у него было моё лицо и сосредоточенный взгляд. Он ждал вопроса. — Кто ты? — я прохрипел, сталкиваясь языком с зубами. — Кто ты? — эхом повторил другой Я. — Ты знаешь себя?       Темнота завертелась и превратилась в комнату, вышедшую прямиком из эпохи Возрождения: мраморные башенки колонн, гладкий пол из кафеля, картины в резных рамах. Пахло стариной и холодом.       В прямоугольнике комнаты взгляд столкнулся со статуей — она не что-то удивительное в таком окружении, но всё равно приковала моё внимание: крылатая скульптура не стремилась ввысь, а сидела, отяжелённая камнем, на полу, слепо смотрела в ничто и — да, я понял причину своей к ней привязанности — была заперта в этой неприятной комнатке с произведениями искусства. Падший демон — единственная реальная вещь в аду.       Я смотрел в глаза камню уже — сколько? — смотрел и не мог оторваться. Он был настоящий — прикосновение к нему холодило ладонь, и этого хватало. Я изголодался по реальности. Я хотел уверенности, хотел приземлённости; я завидовал каменным ногам и тяжёлому плащу из чёрных крыльев.       Схватиться за камень. Заземлить себя. Пригвоздиться.       Я прижался к губам каменной скульптуры, с трудом привыкая к ощущению холодка и грубости — конечно, я не ожидал, что камень оживёт. Конечно.       Мёртвое спокойствие тяжело опустилось мне на затылок, сдавило череп. Я провёл языком по неглубокой впадинке, рвано выдохнул, содрогаясь от собственного запаха, ударившего в нос, сжал руками гладкое горло — ни всхлипа, ни стона… Оставил влажный след в углу старой выбоины, очертил ямки глаз… Кто-то умелый трудился над тобой? Он знал, что я коснусь тебя так?       Он знал, что я приглажу руками крылья, демонические крылья, которые должны были пугать? Что я сожму их до зуда в костяшках, проведу кончиками пальцев по извилистому краю?       Я снова выдохнул; крылья таяли под чужими касаниями, неминуемо уменьшаясь, и их тяжесть, их уверенная неприподъёмность торопливо исчезала, словно смутившись моего сумасшествия. Но мне хотелось большего: хотелось касаться, чувствовать, стать со статуей одним целым; хотелось переплести пальцы, оставить на непослушном материале метки, прижаться к ледяному животу, который от прикосновений оставлял белые следы на одежде и коже. Хотелось чего-нибудь, но: — Ты знаешь себя? — как гром среди ясного неба.       Я выгнулся от тока, пронзившего позвонки, обессиленно рухнул на пол. С одной из картин на меня посмотрел Тэхён: с лёгкой усмешкой он оглянулся через плечо, будто (?) застал за чем-нибудь неприличным. На оголённой спине, рядом с лопатками, горело два уродливых окровавленных шва. Я сглотнул: похоже, кто-то вырвал оттуда крылья.       Усмешка скривилась, и пол под ногами задрожал от угрожающей мелодии органа.       Я вновь услышал воду. Лицо статуи треснуло, через отверстия прорвались струи цветной жидкости. Как слёзы.       Я качнулся от тошноты. На глаза давило, кровь стучала в висках — она сейчас выльется, выльется через мои глаза, она расколет меня и сломает, если я буду недостаточно прочен, она сломает…       Ты знаешь себя? — Меня зовут… — я задыхался и не мог произнести ни слова. — Меня зовут… Меня…       А как меня зовут?..       Я очнулся в тепло освещённой комнате. Ветер раздувал шторы, игриво поводил ими выше подоконника, мягкие лучи пробивались через чистое стекло. Солнце?       Я дёрнулся к окну: море омывало жёлтые пески, жадно жевало берег; лес покачивал верхушками деревьев, туда-сюда, как ребёнок, болтающий ногами на высоком стуле. А ведь именно в этом лесу я нашёл ту камеру… С трудом оторвавшись от вида, я рванул на себя дверь — здесь-то должен быть подвох! — но за ней была только кухня, чистая и полная еды. Живот с готовностью заурчал.       Это был… сон?       Мне захотелось позвонить ребятам. Еле попадая пальцами по кнопкам, я набрал номер и испуганно прижался к динамику. Неизвестно, что пугало больше: что мне ответят или что я останусь наедине с гудками… Но заспанный голос друга наполнил меня совсем не страхом. — Хён? Что случилось? — динамик шелестел от едва различимого бурчания. Я сильнее прижался к телефону. — Намджун? С тобой в-всё нормально? — я тяжело дышал и оглядывался по сторонам: никаких признаков кошмара. Намджун замычал в трубку. — Мы живём в одном доме и ушли спать всего 3 часа назад, что могло случиться? — раздражённо лепетал он. — Или ты забыл?       Я не сдержал облегчённого вздоха и невольно улыбнулся. — Нет-нет, просто… Всё я помню. — Ага, ясно.       Намджун сбросил, очевидно, удовлетворённый разговором со мной. Как бы он удивился, если бы увидел, как я, баюкая телефон, сползаю вниз по стене и рыдаю, точно маленький беспомощный ребёнок. Руки тряслись, по ногам то и дело проходила судорога. Это был сон, всего лишь сон. — Меня зовут Джин, — всхлипнул я, — Ким Сокджин.       Я повторял снова и снова, бросив утирать слёзы, содрогаясь от звуков собственного имени; оно стало казаться чужим, но крепче засело в голове. «Меня зовут Джин. Ким Сокджин», — и это простое знание наполнило меня, как свежая вода наполняет старый глиняный кувшин. Я почувствовал себя обновлённым. Глубокий вздох.       На дрожащих ногах я поднялся на лестницу. Взгляд столкнулся с сонным и взволнованным лицом Чонгука. — Ты кричал? — Нет, — соврал я. — Тебе нужна помощь? — Просто плохой сон. Я в порядке.       Чонгук недоверчиво осмотрел покрасневшие щёки и отвернулся, мол, ладно. — Тэхён завтра уезжает к сестре, в Тэгу. Просил передать, — неожиданно произнёс он.       Меня словно окатили из ледяного душа. К глазам подступили слёзы, на этот раз — от страха и отчаяния. Я почти взвизгнул: — Где он? Тэхён? Чонгук взглянул на меня как на безумца и осторожно выдавил: — Тэхён у себя в комнате. А у тебя точно всё.?       Я оттолкнул его, не дослушав, ринулся к двери, буквально залетел в светлое помещение, чтобы, наконец, увидеть парня, сидящего на окне и сосредоточенного исключительно на своём телефоне. Щёки горели от слёз, а глаза резало от перемены освещения.       Тэхён не сразу заметил меня, но стоило ему это сделать, как он тут же оказался рядом с очень взволнованным взглядом. — Хён? Ты плачешь? Что случилось?       В дверях начали появляться головы ребят, которые тоже были обеспокоены происходящим. — Тэхён, — хрипел я. — Не уезжай в Тэгу, не надо.       Я думал, что сейчас он разозлится на меня и начнёт кричать, но каково было удивление, когда вместо криков я услышал мягкий шорох одежды. Чужое дыхание грело продрогшую кожу, ладонь на затылке баюкала мысли. Я зажмурился. Тэхён обнимал меня, шептал, что всё будет хорошо, заземлял, заземлял… Просто успокойся, говорил он, всё нормально…       Ты знаешь себя?       В голове вспыхнули слепые глаза статуи, её распростёртые крылья, тяжёлый корпус, каменные ступни — она тоже казалась реальной. Это может быть обман.       Я резко оттолкнул от себя Тэхёна. Остальные уже столпились вокруг нас, сочувственно глядя. Я странно себя веду?       Нет, вовсе нет. — К-как… Как меня зовут? — тихо спросил я, с трудом связывая слова воедино. Ребята переглянулись. — Джин-хён. Тебя зовут Джин-хён. — Да, точно. Зовут. У меня есть имя — Ким СокДжин… — моё безумное бормотание напугало их ещё больше.       Ким СокДжин       Я не чувствовал ничего. Даже спасительное тепло, исходящее от парней, казалось непостижимо далёким. Они не спрашивали меня ни о чём, а я знал, что ничего не расскажу и под страхом смерти.       Мы остались в комнате Тэхёна. Я уселся в углу, Юнги и Чонгук устроились на кровати, на диване устало лежали Чимин и Хосок. Держа в руках книгу, Намджун без особой страсти пытался понять в написанном хоть что-то, но с куда большим интересом косился в мою сторону и хмурился. Сам же Тэхён, хозяин комнаты, сидел на окне, подобрав согнутые в коленях ноги.       Тихо. Шелест страниц мягко мешался с редкими выдохами.       Юнги соскользнул с кровати и подполз ко мне, выкидывая вперёд себя кулак, будто хвастаясь. Я побледнел: в руке он сжимал зажигалку — ту самую, из комнаты. Юнги улыбнулся. — Глянь-ка, чего умею…       Он щёлкнул зажигалкой прежде, чем я успел остановить, и небольшой огонёк показался на её верхушке, мирно, безобидно покачиваясь. Юнги подул на него сперва немного, заставляя метаться, затем сильнее, и пламя распахнулось, как крылья огненной птицы.       Я восхищённо выдохнул. — Сам попробуй, хён.       Дрожа, я принял зажигалку, но не смог сделать и половины из того, что вытворил Юнги. Пламя в моих руках вздрогнуло и затухло.       Темнота.       Комнату словно накрыли колпаком. Я не видел перед собой ничего, на уши давило, как после взрыва. Я попытался сделать вдох, позвать кого-нибудь.       Всё погрузилось во тьму.

***

      Я открыл глаза и увидел нечто похожее на лабиринт из железной сетки. Тело обдувало прохладным ветром, солнце легко пригревало тёмные волосы. Где-то вдалеке маячили силуэты: Намджун, Чимин и Хосок, напряжённо выискивающие выход. Сердце сжалось: не было Чонгука и Тэхёна… Я забегал взглядом по лабиринту, выдохнул: нет, вон они машут. Как всегда носятся и хохочут.       На душе стало тепло. В голове неловко мялись, не находя формы, слова: навечно, молодость, мы. В висках билась мерная пульсация, руки слегка подрагивали, трогая воздух. Голоса отдалялись от меня.       Я сорвался с места: мне страшно знакома была тишина. Я жаждал слышать смех, хотел радостного звона… Друзья смеялись, на лице играла счастливая улыбка. Один за другим мы покинули лабиринт и помчались по длинной дороге, сверкающей в солнечных лучах. Небо, всё в розовых всполохах, скакало перед глазами.       Мы бежали к горизонту.       Мы мечтали достать до него рукой.       И мы навечно молоды.       Слова наконец сложились воедино, забились, вздохнули, и теперь останавливаться не хотелось — Земля, казалось, кончится раньше, чем мы сумеем. Я не чувствовал ни усталости, ни боли, лёгкие наполняла свобода, и стоило закрыть глаза, как всё это смешалось, замерцало, как в калейдоскопе, — мы очутились в месте, где раньше любили прогуливаться: уютный двор, прилегающий к зданию и окружённый железной сеткой.       Намджун приблизился к ней, достал из кармана бинт, найденный неподалёку. Я с улыбкой смотрел, как он оплетает проволоку белыми линиями, видимо, придумав новую забаву. Но линии складывались в буквы, а буквы — в слово. Молодость.       Улыбки как не бывало.       Тишину разрезали первые крики: «Ким Сокджин». Имя повторялось, голос настойчиво звал меня, и вряд ли хоть кто-то слышал. Я зажал уши ладонями, осел на землю, надеясь, что ребята отвлекутся на что-нибудь ещё, но все обернулись на человека, беспрестанно зовущего меня.       Они слышали.       Человек приближался, а внутри всё холодело от страха. Он был настоящий, этот человек. Он мог навредить мне, он мог навредить им.       Но ребята не были напуганы.       Юнги склонил голову, со спокойным интересом приближаясь к сетке. Худые пальцы обхватили металл, незнакомец по ту сторону застыл, чуя неладное — я не видел его лица, но поза, положение рук — о, как он беспокоился.       Юнги лихо перемахнул через изгородь и медленным, почти грациозным шагом подошёл к чужаку. Мой страх перед ним казался теперь беспричинным: Юнги был сильнее. Он хищно, как зверь на охоте, пригнул голову, заулыбался, не скрывая голода, и поднял руку, будто для рукопожатия.       И незнакомца объяло пламя. Сине-красные огни.       Я изумлённо замер. — Сожги здесь всё.       Насмешливая улыбка сменилась ласковой, когда Юнги оглянулся. Он не боялся. На шее у него скакали горячие тени, руки держали одна другую, но не от смущения, нет. Он скорее не хотел, чтобы я его испугался.       Многоголосный рёв порвал тишину — парни не стеснялись одобрения. Юнги заглянул мне за спину, засмеялся…       Боль ушла. Её, как гной, вытянуло из раны.       Ребята поспешили оказаться за изгородью. Касаясь земли, все они поддавались единой радости, напевая общую песню, смутно мне знакомую; ноги сами собой пускались в пляс. Мир вокруг веселился с нами: вспыхивал, никого не раня, огонь, с неба падали и взрывались машины — мне ничто не казалось странным. Всё было частью танца.       Забежав внутрь здания, мы попали на сцену: миллионы софитов глазели на нас, как звёзды с чистого неба, в зале толпились люди. Танец не прекратился — невозможно это было. Ребята скакали по сцене, бесстрашно смотрели в зал, их тени сливались за прямыми спинами.       Воздух на губах обращался в смех.       Это ли молодость?       Происходящее кругом меня не беспокоило. На всё у меня была одна, одна единственная фраза: если это всего лишь сон, то я хочу в нём остаться.