Daddies

Ты никогда и подумать не могла, что Тэхён может быть таким ласковым и нежным. Если вести себя хорошо, он шепчет на ушко, что безумно любит и ни за что не отпустит от себя, будет держать рядом столько, сколько потребуется. Но ты и бежать никуда не собираешься, наоборот — будешь умолять остаться. Ким гладит и мнет полушария груди, обводит языком бусину соска и легонько прикусывает, отчего ты протяжно стонешь и улыбаешься. Жилистые руки шарят вдоль хрупкого тела, практически пересчитывают ребра и оставляют на них синяки, когда ты извиваешься и тянешься под ним. Тэхена просто ведет от твоего голоса, такого звонкого, сладкого и в некоторые моменты тягучего и мягкого, словно зефир. Выражение твоего лица, когда Тэхен надавливает сквозь ткань трусиков на чувствительный нервный комочек — бесценно для него; он готов запечатлять и развешивать картины по стенам, лишь бы любоваться им каждый день, но никому другому видеть не позволит. — Боже… Пожалуйста, избавь меня от этого, прошу, — шепчешь, словно в бреду и мотаешь головой из стороны в сторону, стоит только тэхеновым пальцам ускориться, а шершавому языку очертить дорожку от скулы до ложбинки грудей. Легкие будто сжались до состояния невозможности, и оттого дышать не получается почти. В груди все ярким пламенем горит, рвет на части и из раза в раз заставляет молить Кима. — Пожалуйста, кто? — П-папочка…? — неуверенно спрашиваешь и звонко стонешь, потому что парень давит на клитор еще сильнее, а второй рукой сжимает несильно грудь. — Ты усвоила правила, умничка, — чувствуешь, как кромка трусиков отодвигается, а два пальца уже уверенно размазывают естественную смазку и резко погружаются внутрь. Ты прогибаешься в спине, цепляешься отчаянно за простыни, комкаешь их под собой, почти рвешь, и протяжно стонешь, лаская слух Тэхена. Он не разрешил царапать его спину или руки, мол, потом тяжело скрыть и больно. А тебе приятно оставлять напоминание о себе в течение всего дня, но перечить не станешь. Широкие ладони гуляют по мраморно-белой коже, гладят ее и сжимают, а тебя всю будто разрывает изнутри от всего тепла, что он дарит в эти минуты. Тэхен по своей природе такой: любит, когда ему подчиняется все и вся, когда угождают, но ненавидит лесть и жалкое подобострастие. Ты пока единственный человек, ни разу не нарушивший эти границы, и Тэхена эта правильность заводит еще больше, заставляя самого подчиняться инстинктам и желаниям. — Ты из раза в раз все чувствительнее, котёнок, — парень скалится и хрипло смеется, обжигая горячим дыханием кожу плеча и ключиц, вгоняет резко пальцы еще глубже и заставляет дугой под ним гнуться. — Превосходная. Пухлые губы захватывают тонкую кожу на девичьей шее, а зубами он оставляет яркую алую метку, помечая. Из раза в раз он оставляет на теле яркие засосы и синяки, зализывает сразу же мелкие раны языком, целует трепетно, но не желает их скрывать от общих глаз. Они должны кричать о том, что ты — только его. Его собственность. Его котенок. — Я вся промокла, папочка, — ты кусаешь губы и вновь стонешь, когда Ким вытаскивает пальцы и ухмыляется. Он поворачивает руку и демонстрирует, как его пальцы блестят от обилия смазки естества, а затем подносит их к губам. Смотрит тебе прямо в глаза и размыкает губы, пропуская пальцы в рот. Он с особым удовольствием смакует их, обводит языком и наблюдает за твоей яркой реакцией, а затем выпускает с пошлым причмокиванием изо рта, протягивая прозрачную ниточку слюны. Твои щеки наливаются румянцем, а пожар меж ног разгорается еще сильнее. Тебя кроет от такого Тэхена — безумного и неузнаваемого, такого горячего, противоречиво нежного и властного. — Хочешь его? — он упирается членом прямо тебе меж ног, трется о промежность, отчего ты заказываешь глаза и больше рефлекторно хвататься руками за грудь. — Хочу… мнх, боже… пожалуйста, — мечешься по постели, молишь его, словно в бреду и совладать не можешь с эмоциями. Он только скалится, видит это желание, отчаяние и безмерную любовь, горящие в глазах. Тэхен выпрямляется, смотрит сверху вниз на раскрепощенную тебя и скидывает с бедер боксеры, проводя пару раз ладонью по твердому члену, размазывая предэякулят и процеживая воздух сквозь плотно стиснутые зубы. Парень сам уже терпеть не может этой пытки, горит и изнывает желанием поскорее оказаться внутри девичьего нутра. Он хватает твои ноги и закидывает к себе на плечи, заглядывает тебе в глаза и последний раз просит позвать его. — Папочка, я так хочу… прошу тебя. — Моя умница, — его губы сминают твои в эту же секунду, выбивают из легких последние капли кислорода, а затем резко и максимально глубоко входит, заполняет всю полностью, отчего ты чуть ли не плачешь. Стонешь блаженно, громко и так приятно для его ушей, а он продолжает вбиваться в податливое хрупкое тело, впивается пальцами в бедра, что держит на весу практически, глухо рычит и запрокидывает голову назад, кусает губы, облизывается и просто не находит сил смотреть на тебя. Тэхен думает, что весь мир и вся жизнь сосредоточена в тебе, в этом любимом личике, на коем красуется целый спектр эмоций, а главное — неземное удовольствие. Кима рвет на части, когда он слышит протяжный, высокий стон и свое любимое обращение. Из любимых пухлых губ льются спутанные фразы, всхлипы и стоны, от которых Тэхену чердак срывает. Он уже и контролировать себя не в силах. Ускоряет темп, с громкими хлопками кожи о кожу трахает нещадно, словно насытиться все не может. А он и не может — никогда не сможет, ему всегда мало будет этого податливого, хрупкого и манящего тела. Не просто тела, всей тебя. Тэхен чувствует, как ты часто сокращаешься, сжимаешь его изнутри, отчего он выть волком готов — слишком хорошо. Тебе не хватает сил сказать что-либо, безумно хочешь получить приближающуюся разрядку, но парень сам будто бы «дарит» ее. Он утыкается носом тебе в ключицу, рычит и делает финальные толчки, когда чувствует, как ты задрожала. Девичье тело буквально подкидывает на кровати, а ноги судорогой сводит; чувствуешь, как мужское семя стекает по внутренней стороне бедра и улыбаешься блаженно, больше облегченно. — Люблю тебя, котёнок, — он ложится рядом, целует в макушку и обнимает за талию. Мужские руки тянут на себя белую простынь, что вскоре накрывает и окутывает своей приятной прохладой два разгоряченных, но до боли в груди любящих друг друга человека. Папочка снова остался доволен.