Daddies

В комнате витает запах грейпфрута и бергамота, что исходит ни то от ароматических свечей, ни то от только что вошедшего мужчины. Не можешь утверждать наверняка его парфюм, но точно знаешь — от него за версту пахнет диким желанием. Задернутый туманом похоти взгляд черных глаз говорит сам за себя, но его хозяин почему-то медлит. Чонгук делает неуверенный, осторожный шаг вперед, расстегивает пуговицы на пиджаке и откидывает тот куда-то в сторону комода, а затем приступает к пуговицам на рубашке, но вынимает не все — только первые три. Ты в глазах напротив видишь неистовое желание, отчего кровь в жилах будто вскипает и поднимается к горлу, оседая в виде большого тяжелого кома. Закусываешь пухлую нижнюю губу, накрашенную бордовым блеском, и опускаешь глазки вниз, бегаешь ими по полу, пока не встречаешь прямо перед лицом чьи-то бедра. Не чьи-то — бедра не спутаешь и с чьими. Они сейчас плотно обтянуты черной тканью брюк, что не скрывают явный стояк мужчины, и ты оттого гулко сглатываешь. На макушке красуется ободок с черными кошачьими ушками, к телу приятно льнет кружевная ткань черного белья и такого же цвета чулки с подвязками — девочка знает, чем нужно заслуживать прощение у своего папочки. Главным оружием сегодняшнего образа была пробка, представляющая собой пушистый, длинный, черный хвост, который болтается из стороны в сторону, стоит тебе немного повилять бедрами. Чон перед собой уже ничего не видит, кроме этой льнущей к нему черной кошечки. У него ладони горят, когда он только очерчивает кончиками пальцев линию скулы на девичьем лице. Ты от его касаний плавишься, словно мороженое на палящем солнце, рвано выдыхаешь и только льнешь к его ладони. Поднимаешь глаза на мужчину, видишь затянутый плотной паволокой похоти взгляд и сама себе ухмыляешься. Чонгука ведет, когда ты придвигаешься ближе и кладешь ладошки на его пояс, цепляешь пальчиками ремень и немного тянешь на себя. — Папочка не хочет со мной играть? — хлопаешь ресничками и кусаешь губу, слегка наклоняя голову влево. — Хочет, детка, — Чон рычит несдержанно и голову назад запрокидывает, когда ты двигаешь ладонь ниже и сжимаешь аккуратно возбужденную плоть сквозь плотную ткань брюк. — Очень хочет, — мужчина опускает взгляд вниз и видит, что ты медленно справляешься с его ремнем и застежкой штанов, тянешь резинку боксеров на себя, но отпускаешь. — Хочешь поиграть? — он в ответ видит только частые кивки, отчего ухмыляется твоей нетерпеливости. — Тогда поиграй своим языком. Чонгуку дважды повторять не надо. Ты послушно стягиваешь брюки вместе с боксерами почти до колен и смотришь зачарованно, немного хищнически, на твердый орган перед собой. Обхватываешь его ладонью и после первого движения «вверх-вниз» уже слышишь рваный вздох над собой. Проводишь на пробу еще пару раз рукой, а затем широко раскрываешь ротик, но член в рот не погружаешь — высовываешь язык и его кончиком очерчиваешь головку, слизываешь выделившуюся каплю предэякулята, глотая жадно слюну. Чон несдержанно запускает пальцы в твои волосы и тянет вперед, подталкивая к более активным действиям — терпеть уже просто невозможно. От таких «игр» Гук постоянно думает, что с ума сойдет, что сам даст слабину и трахнет после первых же касаний кожи о кожу. У мужчины кровь в ушах шумит, все тело горит и его разуму совсем не подчиняется, просит большего и склоняет к этому тебя, тоже еле себя контролирующую. Ты следуешь его указаниям, словно он телепатически их передал, и касаешься губами багровеющей от недостающей ласки головки. Сначала целуешь, почти невесомо, а затем полностью погружаешь ее в рот, посасывая, словно самый сладкий леденец во вселенной. Чонгука кроет от горячего ротика, что так старательно играет с ним. Перед глазами марево и голова кружится от недельного воздержания и сейчас таких нужных ласк. Мужчине просто кажется, что оттого, как ты ведешь языком вдоль ствола, надавливаешь на каждую венку и резко берешь почти полностью — он взорвется. Не кончит даже, а его разорвет от переизбытка и остроты чувств, и ему контролировать себя с каждой секундой все сложнее. Ты увлеченно работаешь ротиком, стараешься доставить удовольствие Чону и сама от этого вся мокрая — нравится, наверное, не меньше, чем ему. Стараешься заглотить орган полностью и, впервые, получилось, отчего мужчина давится воздухом, рычит несдержанно и еще крепче сжимает в кулаке копну волос. Головка упирается прямо в стенку горла, и ты терпишь не самые приятные ощущения, но получая взамен двойное удовольствие от реакции Гука: он давится воздухом, закатывает от удовольствия глаза и закидывает голову назад, тяжело дыша. — Глотай, — успевает только сказать Чонгук, за пару секунд до того. как ты чувствуешь сильную пульсацию и следом горячую вязкую жидкость, наполняющую горло. Чон отстраняется и смотрит на удовлетворенное лицо: ты смакуешь сперму на языке, похотливо мажешь ею по губам и глотаешь, как он и приказал. — Папочка кушал сладкое, — довольно улыбаешься и кусаешь нижнюю губу, вновь подогревая желание Чонгука. А оно никогда и не угаснет. — Все для тебя, котенок, — мужчина также улыбается и рывком стягивает с себя рубашку, избавляясь попутно от остальной одежды. Чон одним касанием к плечу опрокидывает тебя на прохладные простыни, а сам нависает сверху, заглядывает в глаза и буквально тонуть в их темноте заставляет. Черный омут утягивает за собой куда-то вглубь всей этой тьмы внутри него, знакомит со всеми своими демонами и заставляет захлебываться в переизбытке чувств и желаний. Чонгук припадает к твоим губам, сминает их и сразу же проталкивает язык в податливый ротик, чувствует, как ты тонкие пальчики в его волосы вплетаешь, и сам углубляет поцелуй. До невозможности. Он словно не целует, а хочет высосать жизнь, изодрать пухлые алые губы, чтобы никому не досталось, чтобы только его было, и никто касаться не смел. Ты возможности не упускаешь, проталкиваешь юркий язычок навстречу его и чувствуешь, как в рот хлынула горячая, металлического вкуса жидкость. Чонгук — зверь, и этот зверь любит кусаться. Ты стонешь прямо в поцелуй, когда Чон втягивает прокусанную губу в рот и посасывает ее, снова прикусывает, а свободной рукой сжимает округлую грудь в ладони. Сам себе клянется, что сорвет это белье и вообще больше никогда надеть не позволит. Чонгук не отстраняется, продолжает рьяно вылизывать твой рот, а пальцами щелкает магнитной застежкой лифчика, мысленно благодаря за упрощение задачи. Элемент одежды летит куда-то в сторону, и мужчина сразу же припадает губами к затвердевшей бусине соска, пропускает меж пальцев второй и слышит высокие, звонкие стоны, что так мелодично льются из приоткрытых губ. Он чувствует, что снова возбужден, снова также до предела и снова не в силах контролировать себя. Сжимая нежную молочную кожу бедер, Чон слегка шлепает по ней и просит перевернуться. Шепчет на ушко, так вкрадчиво и горячо, что ты и пошевелиться не можешь сначала — таешь. — Боже, детка, — Чонгук завороженно смотрит на ягодицы и гулко сглатывает. Широкая ладонь опускается на упругую кожу и легонько оглаживает, но пальцы так и тянутся к основанию черного хвоста. Черное бикини подчеркивает линии бедер так, что выделяется для глаз все самое лучшее. А лучшее в тебе для Чонгука — все. Пальцами мужчина стягивает белье, больше напоминающее три тонких полосочки, соединенные между собой, но ему и плевать уже на них совсем. Их отсутствие важнее, ровно также, как и соблазнительно выглядывающий кошачий хвост. Чон кусает губы и давит слегка на него, слышит твой протяжный стон и чувствует, как от перевозбуждения начинают дрожать руки. — Мне досталась самая похотливая кошечка, — Гук облизывает кончиком языка край ушка и прикусывает мочку, когда наклоняется и шепчет, и ты от его низкого, хриплого голоса вся дрожишь. Дрожала и до этого, но сейчас буквально трясет. — А еще очень течная, — он ведет пальцами вдоль половых губ, самодовольно хмыкает и снова давит на анальную пробку. — Папочка, прекрати меня мучать, — почти неразборчиво говоришь ты, задыхаешься от переизбытка ощущений, но сама назад поддаешься, чувствуя, как он снова давит. — Пожалуйста… И Чонгук не видит действительного смысла терпеть эту пытку для вас обоих и дальше, а потому откидывает пушистый хвост тебе на спину, пристраиваясь к входу. Мужчина вновь ведет по стволу ладонью, размазывает естественную смазку и утробно рычит, понимая, что ждать и дальше не осталось сил. Одним резким и глубоким толчком Чонгук заполняет тебя полностью, и ты оттого почти в агонии бьешься — слишком и резко хорошо. Пробка давит на внутреннюю стенку, делает стеночки еще более узкими, и оттого кайф ловишь не только ты, но и Чонгук. Он собственные губы в кровь кусает, оставляет на коже талии и бедер синяки, когда пальцами в них впивается, чтобы удержаться хоть немного. Чон сразу набирает быстрый темп, буквально втрахивает нещадно хрупкое тело под собой в кровать и заставляет срывать голос. У тебя перед глазами белые пятна расплываются от таких крышесносных ощущений, и ты по кровати метаешься, гнешься и извиваешься, совершенно не понимая, куда себя деть. Чонгук подливает масла в огонь — периодически давит на хвост и имитирует толчки им, подстраивается под свой ритм. И ты от этого готова разорваться на молекулы, атомы — терпеть невозможно. Разрядка, кажется, подступает слишком тихо и незаметно для вас обоих. Ты в спине сильно прогибаешься, собираешь белые простыни под собой и стонешь, почти кричишь, уже не в силах сдерживаться. Чувствуешь тянущую пульсацию в паху, а секундой спустя тугой узел разрывается, пускает разгоряченную кровь течь по сосудам — ты от такой разрядки, кажется, сознание почти теряешь, но один резкий, особенно глубокий толчок приводит в себя. Горячее семя толчками наполняет матку, и ты вновь стонешь, принимаешь все и слышишь утробный рык со стороны мужчины, что тут же валится рядом с тобой. — Я… — Чонгук тяжело дышит и улыбается, пытаясь прийти в чувства. — Боже, я тебя обожаю, детка. — ты слабо улыбаешься в ответ и принимаешь поцелуй в лоб, сразу же засыпая и принимая теплые объятия со стороны Чона.