Облака ещё слишком высоко...

Стив любит природу. Когда он садится рисовать что-то кроме Баки, в голове у него складывается пейзаж. И дело даже не в том, что он художник-пейзажист по натуре или не умеет рисовать ничего другого, но есть в его жизни один пейзаж, который он готов рисовать вечно, раз за разом, не отрывая карандаша, или кисти, или мастихина. На этом пейзаже был бы довоенный Бруклин, пыльные улицы конца июня, высокие-высокие облака, открывающие огромное, нестерпимо жаркое солнце, неоседающая пыль на дорогах и Баки, лениво развалившийся на полу, потому что ну это же вообще невозможно пережить, они тут умрут все, прощайте, вот предсмертная записка. Бабушки у подъезда обсуждали бы невероятно тёплую погоду, ругали небеса за то, что не будет дождя, и в огородах всё точно погибнет, а как тогда прожить зиму. И какая-нибудь заблудшая муха будет лениво сидеть на подоконнике, и ей будет лень даже лапки потереть друг об друга. В детстве Стив думал, что когда мухи трут лапки, то это они так дышат. Не было бы ничего удивительного в том, что при такой жаре мухе лень даже дышать, впрочем, как и самому Стиву, и Баки, стонущему на полу от того, что температура сошла с ума. На улице конец июня, и жара такая, что муха Эрл, кажется, третий день сидит на месте и даже не потирает лапки. Наверное, глупо давать мухе такое имя, но оно ей подходит больше всего, она такая же мерзкая и такая же постоянная в его жизни, как чай «Эрл Грей». - Стиви, я дома. Человек, голос которого звучит из прихожей, слишком явно устал. Стив не отвечает, да и вряд ли он слышит что-то, погружённый в свои мысли. Человек шлёпает босыми ногами по горячему даже в тени полу и обнимает со спины. Стив не вздрагивает, хотя боевые рефлексы вопят об опасности – человек подошёл сзади. Но, даже если бы его сейчас обнял Локи или Танос, он не пошевелился бы. - Привет, - не выныривая из задумчивости тянет он и, повернув голову, наугад тыкается губами. Попадает в щёку, или лоб, или глаз – не может разобрать, чувствительные рецепторы притупились. Человек за спиной смеётся, и Стив тоже бы засмеялся, но у него нет сил, и он думает, как он вообще смог сползти с кровати. - Как дела? – голос за спиной до омерзения бодрый, он напоминает ему муху Эрл, которая – вон она, ого, она способна лениво тереть лапки, будто бы у неё есть на это силы. У Стива сил нет даже на то, чтобы дышать. - Мхм, - тянет он лениво, отвечая на вопрос, которого уже не помнит. Человек за спиной успокаивается и больше не достаёт вопросами. Он улыбается, очевидно, у Стива не хватило бы сил улыбнуться в ответ, и просто прижимается сзади. Над землёй вьётся жаркая дымка, которая не хочет оседать на землю. Она бы опустилась прибитой пылью, но как она может пошевелиться, если ветра совсем нет? Этим тучам пыли тоже лень, вдруг понимает Стив, им лень шевелиться, как и ему, да. Поэтому они и висят. «Поэтому я и стою», - глупо думает он. - Баки… - удаётся выдавить ему, и человек за спиной сжимает руки чуть крепче, что имеет двойной эффект. Приятно, конечно, чувствовать руки любимого на себе, а вам не было бы? Но жара такая, что ещё немного, и Стив умрёт от неё, а руки Баки горячие, как всегда. - М? – говорит непонятно Баки, и Стив до смешного ясно осознаёт: ему тоже лень. Лень шевелиться, лень дышать, лень… Баки прижимается всем телом, ногами – к ногам, туловищем – к туловищу, руками держит руки. Стив расслабляется абсолютно, бесформенной массой стекая на крепкие руки, в голове каша из картин Босха, портретов мухи Эрл и облаков высоко-высоко. Стив – художник, и он знает, что до самого августа облака будут висеть у самого космоса, делая небосклон огромным, широким, они такие недосягаемые, лёгкие, весёлые. Они открывают просто неимоверную кучу солнца и жара его лучей. Ближе к августу облака остепенятся, будут тяжёлыми лапами нависать над самой землёй, к ним можно будет прикоснуться рукой, ухватить вату. Они будут большими, грузными, огромными, затмят собой всё небо, и то сожмётся, признавая их господство. Но пока облака ещё слишком высоко, чтобы дарить прохладу. Они носятся по небу, или плывут не спеша, закрывая огонь солнца всего на один благой миг, двигаются дальше. Их хождение по небесам – бессмысленное, пустое, как стояние Стива на одном месте, и напоминает бездумное кружение лошади на короткой привязи. Во всём мире наступает такое тупое оцепенение, жар поднимается от разогретой, пышущей земли, всё становится глупым, неважным, приторным. Люди зачем-то работают в офисах – Стив даже не берётся представлять, какой там ад, но тут разве лучше?, зачем-то работают в магазинах, но кто вообще может и будет приближаться в такую жару к еде и на пушечный выстрел? В их доме – не лучше. Нигде не лучше. Это похоже на один огромный бесконечный котёл, по которому жар поднимается равномерно и никуда не девается, не становится ещё жарче или легче. И будто бы все люди сидят в этом котле, не понимая, что они тут забыли, хотят уйти, ведь вон он – выход, но лень. Марево, что так и не уходит вглубь земли, никуда не девается, душит бездумно, бессмысленно, горячо. Баки обнимает со спины, муха Эрл на секунду перестаёт тереть лапки и смотрит странно Стиву в глаза, или не смотрит, а Стиву только привиделось от жары, и на полном серьёзе говорит ему голосом кого-то, он не может вспомнить: - Я гений, миллиардер, плейбой и филантроп. Голос противный, и Стив не понимает, откуда у мухи Эрл силы, чтобы что-то говорить. Он, похоже, начинает терять сознание, или не начинает, он не знает. - А кто ты без своих лапок, - говорит он мухе, и ему кажется, что она сейчас скажет: «А кто ты без своей сыворотки» тоже без вопросительной интонации. Баки за спиной смеётся, прижимаясь теснее, ещё теснее, Стив хочет, так хочет – так лень – возмущённо отодвинуться, такая жара, Бак, ты хочешь нас убить. Воздух стоит на месте, не готовый переместиться куда-то даже легчайшим ветерком, он застыл. Хочется спать, спать, спать... Они так и стоят, мерзко прилипая друг к другу в общем нестерпимом жаре, муха Эрл противно трёт лапки, а дымка на дороге даже не думает оседать, как минимум, всегда. Облака плывут отвратительно высоко.