Капля радуги

1       — Доброе утро!       — Доброе утро, — вяло прогудел в большой нос первый покупатель.       В такую рань в мастерскую редко кто заглядывал, кроме косых лучей солнца, которые около девяти часов утра свернут за угол. Сейчас они выхватывали новоприбывшие с улицы пылинки, показывая их размеренное падение на фоне панелей из орехового дерева.       — Молодой человек. Вы могли бы взять его в работу до первой недели июля?       Старик протянул на ладони квадратный кусочек зелёного бархата, на котором лежал небольшой жёлтый кристалл. Пальцы мужчины покрутил артрит, и мастер поторопился забрать вещь прежде, чем та самым естественным образом упадет в очищающий раствор, разбрызгав его по стеклу на крышке стола. Накопитель был помещён в белую коробку без крышки.       — Да. — Юные пальцы поворачивали держатель с камнем то в одну, то в другую сторону, пока серые глаза пристально рассматривали свет, пойманный в его грани. — Тридцать ализей. Он будет готов через две недели. Предоплата — пятьдесят процентов.       — Я буду ехать назад пятого июля. — Старик положил на стол один бумажный ализ с изображением солнца и один кром с «V», отштампованной на одной стороне, и крылом на другой.       — Хорошо. Хранение у нас бесплатное. — Рефлер выписал заказчику квитанцию от руки. Отдал оригинал, оставив себе второй идентичный лист, полученный с помощью копирки.       — До свидания. — Старик поднял наполовину сжатую в кулак ладонь на уровень груди, чтобы махнуть на прощание.       — Хорошего пути!       Стеклянные колокольчики задрожали, потревоженные открывшейся наружу дверью, и после ухода клиента ещё секунд пятнадцать издавали радостный перезвон, так подходящий сегодняшнему утру. Не успели замереть последние звуки, как колокольчики вновь потянула нитка, привязанная ближе к верхнему внутреннему углу двери.       — Тебя можно поздравить с почином, Джин? — Звонкий женский голос перекрыл музыку, звучащую над входом.       — Доброе утро, Лили. Да, можно. — В планах Джин было посидеть в тишине и спокойствии всё начало такого прекрасного дня. Наверное, не суждено.       Летящей походкой девушка подходила к столу, крутанулась, поднимая новые пылинки в полёт. Золото разлилось по её светлым волосам под лучами солнца. Юбка изумрудного платья длиной чуть ниже колена изогнулась завораживающей волной.       — Ну и кто ты у нас сегодня? — Девушка держала руки за спиной.       — Молодой человек.       — И почему такой симпатичный молодой человек до сих пор не женился? — Она наклонилась так низко, что в вырез платья был хорошо виден кружевной лиф нижнего корсета.       — Потому что он — девушка, — вяло протянула Джин.       — Нет, так не пойдет, это уже было. У тебя десять, девять…       — Потому что он предпочитает девушек гораздо моложе себя, а это незаконно.       — Злая ты сегодня. В смысле — злой. Вот, сжуй пирожок и расслабься. — Чмокнув подругу в щёку, Лили передала ей в руку бумажный пакет с пирогами. От упаковки исходило приятное тепло.       — С чем? — Откинувшись на спинку стула, владелица мастерской открыла пакет, сунула в него нос, вдыхая аромат свежей выпечки.       — С черничным вареньем. Потерпи ещё немного, скоро начнутся свежие ягоды.       — Потерплю, куда же я денусь. Спасибо, Ли.       — Пожалуйста! — Она уже отошла к двери и взялась за массивную вертикальную ручку. — И не забудь, Джин Лоуфилд, ты сегодня — парень!       — Да, да. Иди уже, ты на работу опаздываешь.       — Ой, блин! — воскликнула она, подняв взгляд на часы, висящие напротив входной двери. — Действительно! До вечера!       Вновь зазвонили колокольчики. Пусть они иногда раздражали, Джин подавляла желание снять их двумя причинами: ленью, ведь надо закрыть мастерскую, поставить стремянку, отвязать их; второй, более веской — её способность уходить в работу с головой. В первое время она даже клиентов теряла из-за того, что не слышала их просьб или вообще появления внутри.       — Детская радость, — прошептала она, записывая в журнал новый заказ.       Завернув кристалл в специальный конверт, изготовленный из фольги и вощёной бумаги, девушка прикрепила к нему бланк заказа и положила в коробку к остальным таким же. Это уже четвёртый.       Сполоснув руки в маленькой раковине в дальнем уголке мастерской, она вернулась на своё рабочее место. Потянувшись за полотенцем, вспомнила, что забрала его домой, дабы выстирать. Само собой, разумеется, забыла его на сушке. Опять. К пирожкам прилагалось пять бумажных салфеток. Сегодня они и ещё пачка, лежащая в коробке третьего ящика с левой стороны стола — её верные рыцари в борьбе за чистоту. Налив в большую чашку домашний яблочный компот из стеклянной бутылки, она приступила к завтраку. Привычка есть за рабочим столом была одной из тех, что раздражали её не меньше колокольчиков. Но тут она уже ничего не могла поделать, ставить ещё один стол — бесполезно, он всё равно со временем станет рабочим. Есть где-то в другом месте, на улице или в парке — неуютно.       «И не забудь, ты сегодня парень!» — вспомнилась фраза Лили. Очень смешно. Эта игра была ещё одной привычкой. Раздражающей? Когда как. Иногда и Джин любила вводить людей в заблуждение. Игру придумала Лили, когда они ещё были подростками. Какой-то из дальних родственников на дне рождения прабабушки лучшей подруги, молодой, прыщавый паренёк, предложил сыграть с ними в мяч. Увидев удар Джин, какой-то-там-юродный брат мисс Лили Пэк поторопился сообщить, что она «бьёт как девчонка». Повисла неловкая тишина. Лили рассмеялась, подметив, что Джин вообще-то и есть девчонка. Потом был смех. Потом подруга извинялась. Потом появилась игра «Угадай кто».       Джин знала, что ей, такой худенькой, с острыми чертами лица, да и чего уж там — совершенно плоской со всех сторон, — далеко до идеалов красоты. Причёску она носила простую. Светло-русые волосы стрижены до уровня плеч. Они так и висят ровным шлемом, не зная ни косичек, ни хвостиков. Максимум — убрать передние пряди с помощью обруча. Голос у неё был низким из-за перенесенной в детстве болезни, иногда с хрипом вырывался из горла. Из одежды она предпочитала просторные рубашки и штаны с полотном сзади вроде половины юбки.       Только спустя несколько дней после того случая на дне рождения, она поняла, что любой девушке полагалось бы заплакать в такой ситуации. Бабушка Эмили всегда говорила, что в слезах нет ничего постыдного, но Джин просто не понимала, зачем ей плакать по таким пустякам. Были другие поводы, много действительно стоящих поводов.       Что же касается второй игры — она называлась «Почему ты не замужем?». Да, изначально она звучала именно так. Появилась она также благодаря родственникам её лучшей подруги, а именно — матери Лили. Семья их была большой, общительной, иногда даже чересчур. Однажды, когда Джин засиделась с младшей из четырёх дочек миссис Пэк допоздна, рассказывая про своё путешествие на плато по одному, очень дорогому заказу, она услышала весьма странный вопрос:       — Джинни, — протянула дородная миссис Мира Пэк. Она любила коверкать имя Джин, считая, что у девочки оно должно быть более благозвучное; носить широкие вещи, которые могли послужить Джин спальником; навязывать своё мнение относительно всего, что могло заинтересовать приличную даму. Путешествия по плато, покрытому сухой травой, ночёвка под открытым небом к таким увлечениям не относились. — Джинни, — повторила она, — когда ты планируешь выйти замуж?       — Когда-нибудь, — честно ответила девушка, чем здорово рассмешила Лили, а лицо миссис Пэк заставила покраснеть до самых корней волос.       Тогда ей было семнадцать, и почётная многодетная дама, наверное, считала, что к этому возрасту юная леди должна была подойти с чётким планом действия, конкретным мужчиной, может даже не с одним и заготовленными именами для всех будущих детей, при всех возможных вариациях мальчик-девочка. После того вечера мисс Лили бывала в скромной обители Джин чаще, чем та в особняке Пэк. Подруга освободила себя от подобных вопросов маленьким сплющенным синим цветком в золотом кулоне, висящем на шее.       — Я жду своего милого Квинси, — мечтательно тянула она, выписывая очередную строчку в письме, которое должно в скором времени отправиться на фронт.       С тех пор прошло восемь лет. Джин было совсем не до замужества. Обучение мастерству наполнения кристаллов в училище, две попытки поступления в него на бюджетное место. Похороны бабушки, с которой она прожила большую часть жизни. Открытие своей мастерской. Всё это требовало много сил, средств и ещё больше времени. Несколько раз она начинала отношения с мужчинами, но кому понравится, когда девушка всё время обдумывает заказы, поездки и, чего таить, не находит в собеседнике чего-либо интересного?       Что же касается Лили, чья красота расцветала с каждым днём — она предпочитала обременять себя отношениями другого рода. В них превалировали деньги, встречи в разных городах с разными, зачастую женатыми, мужчинами. Вести такой образ жизни девушке позволяла должность старшего торгового представителя. Тем не менее, она исправно два раза в месяц писала бедному Квинси на фронт. Несмотря на то, что молодой человек ушёл по призыву государства к исполнению долга почти десять лет назад, оставив юной мисс Пэк поцелуй в щёку и сорванный с клумбы её матери цветок, письма-ответы приходили регулярно. За это время Квинси трижды сменил почерк. Где-то с месяц Джин тоже удостоилась чести быть влюблённым молодым человеком. Но потом работа захлестнула её с головой. Лили не затаила обиду, из её лучшей подруги вышел бы посредственный писатель любовных романов. У нынешней её коллеги стиль и слог был гораздо лучше.       «Лили» — подумала Джин, которую иногда путали с парнем из-за совсем непрезентабельного внешнего вида и редко кто называл «мисс». Они были лучшими подругами, но иногда мисс Пэк раздражала. Дожёвывая очень вкусный пирог с черничным вареньем, мастер по наполнению кристаллов наблюдала, как луч солнца, имеющий форму прямоугольника, ползёт по доскам пола, направляясь к противоположной стене. 2       — Господин Крайст, дайте моим рукам силу, — произнесла Джин в пустой комнате, обращаясь к изображению в небольшом алтаре, стоящем на левом углу стола.       Алтарь представлял собой деревянную рамку с двумя створками. Наружная поверхность была испещрена резным орнаментом. По углам широких сторон — инкрустирован кристаллами с синим наполнением. Внутри, за стеклом, находился рисунок, выполненный простым карандашом. Играя с длинной штрихов и степенью нажатия, художник изобразил человека в простой человеческой одежде: рубашке и ровных брюках. Он бы столько внимания уделял чертам лица, как пуговичкам, складкам и запонкам. Лицо и голова Крайста были освобождены от волос, брови и те обозначались лёгкими серыми линиями. Глаза полуприкрыты, губы сжаты в напряжении. Он смотрит на свои сложенные лодочкой руки, из которых вытекает вода и превращается в кристаллы на пути к земле, усеянной тысячами накопителей.       Господин Крайст посмеялся бы, услышав обращённую к себе молитву. Ведь он, по сути, был учёным. Некоторые называли его отступником, наверное, в силу того, что не знали других терминов. Фактически, он создал этот мир таким, каким его знает нынешнее поколение. Много секретов Крайст унёс с собой в могилу. Тех, что остались, хватило, чтобы за шесть сотен лет мир изменился кардинальным образом. Говорили, что в его руках даже вода могла быть исцеляющей или убивающей. Люди, живущие в мире в этом веке, умеют наполнять энергией только камни. Более того, он мог дать нуждающемуся в этом человеку любую эмоцию, недостающую его душе. Самые искусные мастера с трудом отделяют восхищение от радости. У Крайста было много врагов при жизни, ещё стало больше их после ухода великого. Никто из них не смог изменить того, что сделал один человек. Один смертный.       Джин прикоснулась к изображению великого с благоговейным трепетом глубоко верующего, улыбнулась своей наивности.       — Мой дар дан мне случайным стечением обстоятельств, а не кем-то свыше. — И всё равно, в глубине её души жила вера, что такие люди, как господин Крайст, бессмертны.       Оставив открытыми створки алтаря, она сверилась со списком, лежащим под стеклом на столе, посчитала количество кристаллов в коробке, стоящей справа. Все накопители были сделаны из хрусталя, имели стандартную форму шестигранной бипирамиды и излучали едва заметное цветное свечение, каждый своё. Беря в руку по одному, девушка повязывала на него нитку соответствующего окраса, продевая в отверстие в верхней части камня. Всего у неё было около двадцати разноцветных катушек размером с фалангу пальца. Если нужен был цвет, которого не было, она повязывала две нитки: для оранжевого, например, жёлтую и красную.       Приступая к работе, она часто напевала. Это успокаивало наполненное тревогой сердце. Когда все кристаллы были помечены, мастер опускала камни один за другим в чашу, наполненную на две третьих чистейшей водой, закрепляя каждый с помощью нити в прорезях по кромке. Именно в эту ёмкость она не позволила упасть утреннему заказу от пожилого господина. По центру Джин устанавливала негранёный скол кальцита. Не успевала вытереть досуха пальцы бумажной салфеткой, как энергии из расположенных по кругу кристаллов начинали тянуться к породе, втягивающей в себя всё подряд. Она внимательно следила за синими накопителями. Как только к ним начинали тянуться энергии другого цвета — вытаскивала их из воды, укладывая на белое рабочее полотенце. Синий был цветом спокойствия, смешиваясь с другими эмоциями, он мог терять насыщенность или, наоборот, становиться темнее. Тогда вместо спокойствия в первом случае вы получали тревогу, а во втором — апатию. Один из кристаллов спокойствия был почти прозрачным, в другом плавали едва заметные разводы другого цвета.       На очистку ушло более сорока минут. Когда все четырнадцать кристаллов были разложены и просушены, девушка взяла палитры эмоций — тонкие доски, на которых нанесено несколько вертикальных градиентов цветов с надписями по обе стороны от шкалы. Края палитр носили следы сотен прикосновений пальцев владелицы. Положив один накопитель в держатель с белым фоном, Джин сверялась с оттенками. Большинство она отлично определяла на глаз, но не позволяла самоуверенности взять верх.       Конечно же зачастую клиенты заказывали позитивные или нейтральные эмоции. Некоторые — например, писатели — покупали грусть «для работы». В любом случае, носители возвращались уже не с чистыми эмоциями, а со смешанными. В некоторых исходная энергия полностью заменялась другой, зачастую негативной. За возвращение в исходное состояние такого кристалла Джин брала к оплате двойную цену. Эти были почти чистыми. Из больницы накопители зачастую приходили с половиной запаса, но он мог оказаться сильно смешанным. Главной задачей в таком случае было отделить лишнюю эмоцию. Затем необходимо оставить кристалл в покое, с родной энергией. Только через день можно было его очищать и наполнять.       Оздоровительное отделение хорошо следило за своими накопителями. Они были чистыми, когда их принесли — каждый в своей защитной упаковке. Такими и остались после высвобождения энергии при помощи кальцита.       Далее следовал этап наполнения. Достав из коробки позади себя шесть керамических прямоугольных сосудов, мастер расставила их на столе в ряд меньшей стороной к себе. Из десятилитровой стеклянной бутыли наполнила литровый кувшин, из него перелила воду в прямоугольники. В каждый помещалось около ста пятидесяти миллилитров, но нужно было оставить место для накопителей.       Материнские кристаллы Джин хранила в отдельных ящиках, покрытых изнутри тонкими листами нержавеющей стали. Вытащив список из-под стекла на столе, следуя перечисленным запросам, она вынимала один шар с многочисленными гранями из коробки, закрывала её, ставила на место. После того, как источник был размещён по центру прямоугольной керамической ёмкости, около наименования эмоции она ставила одинарную галочку. Сполоснув руки проточной водой в рукомойнике, установленном в дальнем углу мастерской, девушка отправлялась за следующим кристаллом.       Закончив с переносом питающих носителей, мастер помещала в ёмкости кристаллы, которые необходимо наполнить. Поднимая с полотенца их за завязанное узлом кольцо, заносила над краем прямоугольника, держа в паре сантиметров над водой, перерезала нить. Накопитель падал с коротким приятным звоном. По прошествии нескольких секунд, ещё не успокоившиеся энергии из кристаллов тянулись к материнскому камню, пробуждая его. На этом участие человека на некоторое время прерывалось.       У неё было одно жёсткое правило: заказ от одного клиента выполнять отдельно. Ещё полдюжины синих кристаллов ждало своего наполнения. Почти все они от разных людей. На полке между ящиками и столешницей Джин хранила тетрадь с нелинованными листами. Она выполняла функцию ежедневника, хоть и без определённых дат. Девушка записывала дела, которые необходимо выполнить к определённому числу, с интервалом, затем между ними появлялись остальные строки. Около каждой операции отмечалось приблизительное время выполнения. Так и складывалась её трудовая неделя.       Пока рабочий стол был занят, она выполняла бумажную работу: перепись информации с копий заказных бланков, простую бухгалтерию, где нужно сводить итог по двум столбикам цифр. Закончив, мастер вытащила из тарелки с прорезями кальцит. Данная порода отдавала энергию в воду также хорошо, как вбирала её с других носителей. Вернув кальцит в его коробку, Джин полила несколько лилий, стоящих в горшках на подоконниках. Цветы хорошо реагировали на «заряжённую» воду: росли густо, цвели пышно и долго. Что же касается съедобных культур — их запрещалось выращивать на воде, в которой чистились кристаллы. Известно множество психических расстройств, развивающихся при употреблении продуктов, выращенных на воде со следами эмоций, даже на самых позитивных. Из этих случаев была выведена основная закономерность: влияние кристаллов без желания человека приносит вред. Нельзя заставить грустящего чувствовать радость, если он сам не пожелает этого. Данные проблемы уходили под юрисдикцию психологов, психотерапевтов и прочих. Джин необходимо было делать свою работу.       Показателем завершения накопления кристаллами эмоций являлась спокойная, без движений вода в прямоугольных сосудах. Она принимала однородный цвет, а бипирамиды были едва различимы. Источники эмоций вели себя по-разному, в зависимости от количества находящейся в них энергии. Если в гранёном шаре её было больше, чем могли взять кристаллы, то он оставался темнее воды. Если же энергии оказывалось недостаточно — она перемещалась между источником и накопителем, создавая видимые линии потоков. Так могло продолжаться часами.       Все материнские накопители Джин держала наполненными, редко когда для работы с кристаллами клиентов ей требовалась замена подпитки. В этот раз вышло точно так же. В первую очередь из воды извлекались бипирамиды при помощи длинного металлического прутка с крючком на конце. Почему она не оставляла нитки в отверстиях кристаллов? Они имели животное происхождение. Любая органика быстро вступает во взаимодействие с не стабилизировавшейся энергией, смещая её местоположение относительно центра накопителя. К тому, чтобы приноровиться попадать в отверстия почти невидимых кристаллов требовалось много часов практики. Джин не за просто так была известна, как один из лучших мастеров в городе Серен. Ловко извлекая бипирамиды из воды, она оставляла их на стеклянной поверхности рядом с прямоугольными ёмкостями.       Тем временем эмоции, рассредоточенные в воде, начинали втягиваться обратно в материнские накопители. Когда вода становилась прозрачной, девушка вынимала гранёные сферы пальцами, вытирала их руками, убирая лишнюю воду, и отправляла их в короб к остальным. Перед тем, как взяться за следующую, она мыла руки в проточной воде. Вода из ёмкостей сливалась в десятилитровую бутыль. Эту жидкость покупали домохозяйки, в качестве удобрений для комнатных цветов. Несколько сотрудниц Лили были постоянными заказчиками.       Отлежавшиеся кристаллы запаковывались в фольгу, а затем в бумажные конверты, каждый отдельно. На лицевой стороне конверта Джин писала дату выполнения заказа, данные клиента, ставила свою печать.       Обычно накопители дожидались своих владельцев в мастерской. Все, за исключением таких вот оптовых заказов из государственных структур. Сотрудничество с ними давало некоторые бонусы, хотя многие рефлеры считали их слишком малой платой за нервотрёпки, которые случались с подозрительной регулярностью. 3       — Сэр, с вами всё в порядке?       Вагон бросало из стороны в сторону. Как вообще возможно отлить и попасть в очко, если унитаз ходуном ходит? Паршиво, очень и очень паршиво. Хорошо, что он не пытался справить нужду. Ему просто нужно было прийти в себя и как можно скорее. Перед глазами солдата его собственное отражение двоилось. Стук колес по рельсам был подобен ударам молота по наковальне. Не ново, но это повторение, каждые три секунды — ≪тыдык-тыдык, тыдык-тыдык≫ — изрядно его доставало. Еще более громкий и настойчивый стук повторился справа.       — Сэр, вам нужна помощь?       Придавив снизу металлический кран, солдат набрал воды, умылся. Отражение вовсе потеряло чёткость, когда крохотные капли воды задержались на его ресницах. Он открыл дверь, да так резко, что едва не получил костяшками по лбу от проводника, собирающегося повторить стук.       — Уже лучше, — прохрипел он. — У вас есть плед?       — Да, но… — Проводник напоминал круглую бочку. «Нет, не то, — подумал солдат, — Помидор-слива!». Такой же округлый, с несуразной головешкой, венчающей тело. И как он только протискивается в проходе вагона?       — Принесите в моё купе.       Обогнув человека в форме поразительно плавным для своего состояния движением, солдат открыл дверь в коридор, протянувшийся вдоль закрытых купе. Мамашка, держащая за руку мальчишку, у которого на левой штанине виднелось мокрое пятно, собиралась что-то сказать, но, встретившись взглядом с болезненно красными глазами мужчины, благоразумно промолчала.       — Четвёртое, четвёртое с конца, — бубнил под нос человек, пошатываясь между стеной с дверьми и стеной с окнами.       Открыв дверь в пустое купе, он обнаружил свой походный рюкзак, свалившийся с верхней полки, наверняка при последнем сильном рывке. Он поднял мешок, закинув его в угол койки, сам уселся на противоположную, широко расставив ноги и уронив голову в ладони. Тыдык-тыдык, тыдык-тыдык. Внутри его глаз, казалось, собрался весь его отряд, все его мёртвые друзья и они маршировали тяжёлыми ботинками по его черепной коробке от лба к затылку.       — Сэр, ваш плед. — Стучал ли проводник, прежде чем войти? Наверняка стучал. — Может, позвать доктора? Он у нас есть в первом вагоне.       Подняв голову, солдат силился понять, зачем этот толстый человек тянет к нему кусок ткани? Он мёртв? Уже пора?       — Нет-нет. Это тяжёлая ночь перед отъездом. Дембель и всё такое. — Выдавив подобие улыбки, он взял плотный шерстяной плед, и тот показался ему таким же тяжёлым, как его давний друг — пистолет сорокового калибра. — Мне просто отоспаться нужно. Спасибо.       Проводник закусил нижнюю губу, наблюдая, как солдат, накинув плед на плечи поверх теплой формы, закутался в него так, будто за окном лютый мороз, хотя там мелькала молодая зелень травы и цветущие вишни. Он расположился полусидя лицом ко входу, закинув ноги в военных сапогах на койку. Непроизвольно поморщившись, мистер «помидор-слива» решал, сделать ли пассажиру замечание. Он не служил в армии по состоянию здоровья, как и его отец и отец его отца, потому испытывал перед солдатами любого ранга какой-то необъяснимый страх. Искренне не понимал он и того, зачем люди идут на войну, ведь если никто не пойдет и войны-то не будет. Все эти мысли проводник оставил при себе, решив, что от него достаточно выполнения его прямых обязанностей.       — Вы позовите меня, если что.       — Да. Я просто посплю. Вы только не будите меня. Я могу сразу не понять, где нахожусь.       Проводник откланялся. Да, такое с солдатом действительно случалось раньше, когда он выматывался, когда уставал настолько, что сны становились куда более реальными. Он просыпался в окопах, не понимая, почему оказался на земле, хотя только что находился в родительском доме. Просыпался в лазарете, когда волчий вой в диком лесу превращался во всхлипы и рыдание сослуживцев. Зачастую он боялся спать. Только сегодня у него нет выбора, нет сил бороться с этой усталостью. Медленно солдат повернул голову в сторону рюкзака.       — И ничем уже не поможешь, — просипел он в пустом купе.       Сон навалился густой и тяжёлый. Он снова был там, где они умирали — в мясорубке под названием «битва». Пейзаж был сплошь чёрным: земля; остовы сгоревших деревьев; возвышающиеся над горизонтом холмы застланные дымом; его товарищи, которые упали и не поднялись. Их лица теряли черты, как только сердце производило последний удар, они становились чёрными, чтобы слиться с опаленной травой, грудами породы, вывороченной взрывом. Отступая, он оглядывался назад, надеясь на пулю в спину, на спасение. Бежал от врага, потому что так приказали, по инстинкту, но хотел не успеть. Силы смотреть на черноту окружающего мира ушли, забрав всё, ради чего он пришел в эти земли. Только небо оставалось прекрасным, алым, всеобъемлющим. Вот бы дотянуться до него и утонуть в бескрайнем океане. Солдат споткнулся, упал на колени, но вытянул руку, чтобы ухватиться за воздух. Разум озарила белая вспышка, за ней пришла чернота.       — Что ты наделал?! — выкрикнул военный, на погонах которого были отметки сержанта, схватив обе руки капрала, держащие пистолет, и опустив их вниз.       — Но он выкинул руку так резко! Я подумал…       — Достаточно.       В купе стало совсем тесно, не развернуться, когда протиснулся ещё один военнослужащий. Он закрыл дверь за своей спиной, отсекая возможность гражданских лиц услышать что-то или хотя бы увидеть. Услышали они больше, чем нужно.       — Майор Дорен, сэр, я не хотел его убивать. Он так резко вскинул руку.       — Не переживайте, капрал Раймонд. Когда будете писать отчёт, сохраняйте трезвость мысли. Устав говорит вам защищать свою жизнь от посягательств врага. Дезертир — враг государства, пусть и был рождён в нем. А сейчас приведите медиков. Его надо вынести из поезда.       — Чёрт, — сказал сержант, когда капрал покинул купе, — как мальчишки в песочнице. — Он ощупал внешние карманы рюкзака.       — Не напрягайтесь, Сойер, у него ничего нет. Иначе будущий рапорт имел бы под собой все основания.       — Почему он в форме?       — Потому что ему было не до этих мелочей. Мы говорим о наркомане, решающем проблемы на уровне инстинктов. Проблем у него — хоть лопатой греби, а форма — возможность пройти или проехать бесплатно. — После этих слов военные немного помолчали, глядя на убитого.       — Ему снился какой-то сон. Вы же знаете, они всем им снятся. Он выкинул руку, чтобы ухватить кого-то или что-то.       — За что и получил пулю в сердце.       Майор отодвинул плед, его заинтересовал слабый металлический блик. Армейский жетон, выбившийся из-под планки верхней одежды, принадлежал Альфреду Соу. Он мог бы спасти ему жизнь, как в этих историях, которые старики пересказывали друг другу, играя в домино, в мирной жизни. «Не повезло тебе, парень, — подумал майор, — надеюсь, ты дотянулся до того важного, что стоило тебе жизни».       На лице убитого солдата отражалось одно напряжение. Трудно было сказать, достиг ли он своей цели хотя бы во сне. Он спал. Последний, с кем солдату удалось поговорить — был толстый трусливый проводник вагона. Он попросил не будить, чтобы случайно не навредить кому-либо. Спал, когда поезд замер на незапланированной остановке. Не разбудили его и люди, вошедшие в вагон, проверяющие каждое купе. Продолжал он грезить, когда сержант Сойер и капрал Раймонд встали напротив. Альфред спал вечным сном, пока майор Дорен осматривал армейские жетоны, пока кровь пропитывала низ формы, изменяя цвет ткани с жухлой травы на мокрую землю.       Вернулся Раймонд с тремя медиками. В коридоре стало совсем тесно, а в купе и подавно. Сойер и Дорен покинули место убийства, чтобы не мешать людям работать: медикам — положить тело на носилки, накрыть чёрной тканью, скрывая от любопытных глаз гражданских; капралу — фиксировать произошедшее. Мешком с пожитками Соу озаботился сержант. Он нёс его, закинув за левое плечо, как свою собственную вещь.       Когда майор оказался на улице, ему пришлось закрываться от солнечного света ладонью. После приятного сумрака вагона этот внешний мир казался чересчур ярким.       — Возвращайтесь в свои вагоны. Здесь не на что смотреть. — Ещё один капрал, «Кавел, — подумал майор, — его фамилия Кавел», пытался не допустить любопытных пассажиров поезда к вагону.       — Что вы делаете, капрал? — поинтересовался Дорен.       — Сэр! Пытаюсь вернуть гражданских на положенное место, сэр! — Майор поморщился от способа подачи информации этим человеком. Где его учили так разговаривать?       — Отставить, капрал Кавел, мы возвращаемся на базу. Меньше машите руками и кричите. Они сами уйдут.       — Так точно, сэр, майор!       В сопровождении сержанта старший по званию проследовал к автомобилю. Мешок с вещами Сойер поставил на пол по центру, захлопнул дверь. Прислонился наискось к углу сиденья, затем вспомнил убитого солдата, выпрямился, сев прямо за водителем. Дорен наблюдал за тем, как тело на носилках протискивают в тамбур вагона, затем спускают на перрон, представляющий собой простую бетонную площадку, лишенную даже самого простого навеса. Когда Соу поместили в задний отсек медицинского автомобиля, майор забрался на переднее сиденье своего. Водитель вырулил на грунтовую дорогу, возглавляя колонну из трёх машин. Потревоженная сухая пыль медленно оседала, в то время, как колеса поезда начали вязкое движение. 4       Когда стекло на столешнице было вытерто досуха, створки алтаря Крайста закрыты, а кристаллы убраны на свои места, Джин взяла сумку с заказом для оздоровительного центра и направилась к выходу из мастерской. Ещё она захватила с собой материнские кристаллы, предназначенные для накопления эмоции «Детская радость». Как оказалось, полный гранёный шар остался всего один. Обычно эту эмоцию чаще заказывали на исходе зимы, когда людям катастрофически не хватало ярких впечатлений, присущих тёплому времени года.       После медицинского учреждения она заглянет в детский сад, с которым городские власти позволяли ей сотрудничать. Она любила такие прогулки, являющиеся обязательной частью работы рефлера. Если сидеть в чётырех стенах, то можно очень легко похоронить себя на благо общества. Эмоции делились на два вида: свои собственные и коллективные. До сих пор велись споры, о том, какие из них лучше. Как и большинство мастеров работы с кристаллами, Джин на подобные вопросы только пожимала плечами, используя оба способа наполнения. Для неё ключевым аспектом была чистота энергии в кристалле. Так что, если говорить о той самой «Детской радости», другие варианты, кроме как использование окружения, попросту отсутствовали. Ей самой пошли бы на пользу такие кристаллы в период собственного «беззаботного детства». Одно название.       Здание медицинского комплекса с любого из шести входов трудно было рассмотреть из-за молодой зелени раскидистых лиственных деревьев. Уборщики территории сметали с проездов опавшие лепестки цветов, собирая их в терриконы чуть выше бордюрного камня. Погода сегодня радовала отсутствием прохладного ветра и тёплым солнцем. Не весна, а сплошная благодать. На ухоженных клумбах вовсю цвели тюльпаны вперемешку с нарциссами. Люди прогуливались по тенистым аллеям, улыбаясь, разговаривая, счастливые, словно в райском саду. Не верится, что где-то там, на севере, до сих пор продолжаются боевые действия. Как будто война закончилась вместе с затяжной зимой. Просто ушла, растворилась, впиталась с ручьями в землю.       — Добрый день, Джин, — приветствовал её мистер Эшфилд, высокий худощавый мужчина с седой бородой до середины груди, заметающий опавшие белые цветы абрикосовых деревьев в совок метлой и выбрасывая их в ведро.       — Добрый день, — ответила она.       Старик иногда заказывал у неё кристаллы спокойствия для жены. Случалось это в периоды неуравновешенного состояния миссис Эшфилд, зачастую осенью и весной. «Она слушается только тебя», — говорил он, сжимая руки Джин своими, когда начинался очередной кризис.       — Цвело пышно, а завязей кот наплакал. Вот что ты поделаешь?       — Не знаю. — Пожала плечами девушка, уходя от длинного бессмысленного разговора. Может быть, в другой раз, но не сегодня.       Человека в белом халате, сидящего на лавке и подставившему лицо солнцу, она заметила издалека. Подходя ближе, улавливала новые детали, выдающего в этом наслаждающимся перерывом доктора Гарри Берински. В таком свете его каштановые волосы, зачёсанные назад, казались огненными. В одной руке он держал чашку, из которой поднимался пар. Когда до мужчины осталось около десяти шагов, девушка уловила приятный аромат кофе.       — Добрый день.       Открыв глаза, доктор окинул рефлера быстрым взглядом и улыбнулся. Он хотел бы, чтобы все подчинённые были как Джин — умные, старательные, ответственные в работе. Благодаря таким как она, руководство больницы отрицало саму возможность использования кристаллов с фабрик на протяжении многих лет. Область человеческих эмоций так и осталась для массового производства неприкосновенной.       — Добрый. Как оно, Джин?       — Спокойно идёт, Гарри. — Она поставила сумку для товара с укреплённым дном на край лавки.       — Ну, ничего, скоро начнётся массовая погоня за отпусками и о спокойной жизни придётся забыть месяца на четыре.       — Она уже началась и продлится ещё полгода.       — Ты же знаешь, что летом будет ещё хуже. — Мужчина поднял чашку кофе с таким выражением лица, будто произнёс самый лучший тост за всю историю человечества.       Гарри Берински был заместителем главврача оздоровительного отделения первой больницы города Серен. Когда он только перевелся на эту должность из провинциального городка, находящегося в двухсот тридцати километрах на северо-восток, случился казус, который ему иногда вспоминают сотрудники отделения. Его взволнованность на встрече с мастером наполнения кристаллов Джин, не позволяла девушке вставить слово в быстрый сбивчивый монолог. Она не всегда успевала кивать в нужных местах, не говоря уже о том, чтобы понимать каждое слово в исковерканной акцентом речи.       — Потрясающий молодой человек, такой учтивый, — делился Гарри с терапевтами, собравшимися в перерыве на заднем дворе, чтобы покурить.       — Вообще-то, Джин — девушка, — сказал Оберон Дизе — главврач, старожил отделения, отдавший своей профессии почти столько же лет, сколько мистер Берински прожил на этом свете, а именно — тридцать два года.       — Он ещё конечно юн, но это не повод обзывать человека. Он может ещё поменять свои предпочтения.       — Нет, вы не понимаете, Гарри. Она — девушка, — терпеливо объяснял медбрат Алекс Милтон.       — Я что, по-твоему, парня от девушки не отличу? Да к тому же, что это за имя для девушки «Джин»? — Гарри слышал, что в больших городах людям необходимо сразу дать понять, из какого теста ты сделан. Не хватало чтобы длинноволосый молокосос держал его за дурака.       — Ну-у-у, — протянул оппонент, многозначно улыбнувшись.       Вены на висках мистера Берински вздулись от напряжения. «Молодая кровь» — подумал Дизе и встрял со своим предложением:       — Почтительные господа доказывают уверенность в своих словах банкнотами. Гарри, Алекс, вы готовы ручаться золотым ализем за свою уверенность?       — Да хоть двумя!       Так новый заместитель главврача вычел двадцать ализей из своей первой зарплаты. Сумма небольшая, но…       Мужчины пришли в мастерскую Джин в конце рабочего дня. Мистер Дизе попросил владелицу показать удостоверение личности, краснея при этом как варящийся рак. Глупость и нетактичность всей ситуации он осознал в полной мере, только встав напротив девушки. Он был не из тех мужчин, которые отступали. Выслушав его, Джин пожала плечами и достала из сумки удостоверение в мягкой самодельной обложке.       Самодовольная улыбка не сходила с лица Милтона с самого начала спора. Она стала ещё красноречивее, когда он протянул открытую ладонь в сторону Гарри.       Алекс разрядил обстановку, прогнав неудобное молчание предложением насладиться всем вкуснейшим мороженым за его счёт. Частичка невиданной щедрости перепала и мисс Лили, заглянувшей к подруге после трехдневной командировки в столицу.       После этого случая медбрат Милтон ещё пару месяцев делал попытки добиться руки и сердца младшей Пэк. Все они, как один, разбивались о невинный взгляд и рассказ о бедном Квинси. Виновник казуса избегал встреч с рефлером Джин в течение следующих четырёх месяцев.       — Ну, что же, — Гарри допил кофе, — перерыв окончен, пора за работу. Сказать, чтобы и тебе сделали чашечку чего-нибудь вкусного по завершению?       — Да, чай зелёный, если можно. — Взяв сумку за лямку, девушка направилась ко входу.       — Конечно можно. — Он прикоснулся к её спине на уровне лопаток, пропуская вперёд.       В крыле комплекса, принадлежащего оздоровительному отделению, соблюдался хороший микроклимат, поддерживалась комфортная для пациентов температура и влажность. Берински провел Джин по молчаливым пустым коридорам. Время близилось к обеду и все пациенты, как и большая часть персонала, уже были на пути к столовому корпусу.       — Элли? — позвал заместитель главврача, когда они зашли в один из кабинетов.       — Сейчас, Гарри, мне осталось две страницы, — ответила Элли Берински, носившая два года назад фамилию Келл. — О, Джин! А сегодня уже двадцать восьмое? Как летит время.       — Иди на обед, Элли. Там сегодня у них овощной суп с фрикадельками.       — Но, — она опустила взгляд на недописанный бланк, — а, ладно! Работа не убежит, а фрикаделек может не остаться. — Пробегая мимо них, миниатюрная шатенка с округлыми формами встала на носочки, чтобы поцеловать своего мужа. — Люблю тебя, милый. Я скажу Алексу, чтобы он помог вам.       — Спасибо.       — Приятного аппетита, — добавила Джин.       Ещё одно «спасибо» прозвенело в коридоре. Миссис Берински оставила кабинет незапертым.       — Я хотел, чтобы ты посмотрела одну из палат. Сдается мне, нашему наблюдателю кто-то на ухо наступил.       — Хорошо, только сдам заказ в хранилище.       По лестнице они спустились в подвальное помещение. В блоке хранения работала миссис Джавиливери — приятная старушка с белыми, как первый снег, волосами и не смывающимся загаром, привезённым давным-давно с какого-то южного региона. Сидя за откидной доской, отгораживающей хранилище от остального помещения, которая служила столом, она кушала суп, принесённый из дома в банке, частенько задевая стеклянные стенки ложкой. Джин стало как-то неудобно отвлекать женщину, зато Гарри таких чувств не испытывал:       — Добрый день, миссис Джи.       — В этой темнице уже непонятно, когда день, когда ночь. — Как будто у неё была не стандартная шестичасовая смена, а круглосуточное бдение.       — Так сходили бы на обед в открытую террасу. Там сегодня такая хорошая погода.       — Вот доживёшь до моих лет — я посмотрю, как ты по ступенькам бегать будешь. — Женщина пригрозила заместителю главврача ложкой с налипшим на ней листком петрушки.       — Хорошо. — Он покорно пожал плечами.       — Что у тебя, Джинни? Уже заказ принесла? Какая старательная. — Почему-то все дамы в возрасте считали, что имя девушки положено произносить именно на такой манер: «Джин-ни-и», а не так, как оно прописано в документах.       — Да. Добрый день.       Поставив сумку на откидную доску, рефлер достала коробочки с кристаллами и по очереди начала распаковывать их и передавать миссис Джавиливери. Та принимала их в ладони, облачённые в кольчужные перчатки с мелкими звеньями. В помещении один из стендов, длиной шесть метров и высотой до потолка, был полностью отведён под накопители. Женщина выдвигала один из металлических ящиков на себя, складывала кристаллы. После возвращения ящика на место, сверялась со списком, прикреплённом на передней панели, снимала перчатку и делала соответствующие отметки: количество накопителей и дату их возвращения.       — Спасибо, Джинни. — Архивариус передала девушке листок с записями. — Следующая партия будет недельки через три. Люди сейчас предпочитают приходить в норму где-то на открытом воздухе.       Попрощавшись, они вернулись к лестнице, прошли мимо двери, ведущей на первый этаж, поднялись до второго. На нём находились преимущественно палаты для пациентов. В конце светлого чистого коридора — панорамное окно в обрамлении двух финиковых пальм, чьи длинные ветви связали и закрепили в имитации крыши шатра.       — Давай сюда.       Гарри провел девушку в палату с номерами 225 — 236. Все двенадцать коек пустовали, простыни застелены идеально ровно, без единой складочки. Только на столе, позади которого установили картотеку, виднелись следы недавнего присутствия человека — открытая тетрадь, оставленная наискось ручка.       Потолок был перекрыт панелями. Подойдя к койке номер 228, Берински потянул за ручку, перемещающуюся в вертикальном направляющем прикреплённом к стене. Секции перекрытия потолка отодвинулись в сторону, позволяя солнечным лучам проникать в помещение сквозь стеклянную крышу. Когда тепло и свет коснулись кристаллов, подвешенных на креплениях, появился звук. Тонкой нитью он вплетался в окружающий мир. Джин смотрела на шестигранные бипирамиды, которые смело могла назвать своими. Каждая из них прошла через её руки, некоторые — не единожды. Разноцветные блики падали на пол вокруг койки номер 228, на саму койку, застеленную белоснежными простынями. Звук набирал силу, некоторые из накопителей начинали вращаться, подставляя то одну грань, то ребро, то другую грань. Кто-то говорил, что эта мелодия напоминает скрипку, кто-то слышал в ней флейту. Для рефлера Джин песня кристаллов походила на перебор клавиш фортепиано высшей тональности.       Наверное потому, что её мама играла на этом инструменте. Всегда, стоя под собранием разноцветных кристаллов, девушка вспоминала своих родителей. Она не могла найти в себе сил назвать их погибшими. Просто они не смогли найти друг друга. Когда началась война между Атрополем и Дайвисом, родители отправили её — семилетнюю девочку с вещами на поезде к матери отца. Сами они остались в городе Канопус, помогать военным. Мать — опытный анестезиолог, отец — механик, немного владеющий искусством наполнения кристаллов.       Джин не смогла доехать до города Дреслена. Война быстро добралась и до северо-западной области. К войскам Дайвиса присоединились формирования из соседнего государства Кромверк. Эмили Лоуфилд встретила внучку на одной из станций следования поезда. Она покинула свой дом с небольшой сумкой вещей, документами и всеми сбережениями которые имела на руках. Взяв билеты на ближайший по времени поезд, они отправились в центр страны. Ожесточённые бои велись около двух лет. Кромверк потерял свою государственность, правителей, и территории были включены в состав Атрополя. На память о тех временах осталась только валютная единица кром, приравнивающаяся к половине золотого ализа. Выбитая со стороны решки «V» символизировала пять областей павшего государства.       Дреслен был полностью уничтожен. На месте города остались руины и восстанавливать его не было необходимости. Город тот возник и рос около шахт, которые уже давно исчерпали себя. Для тех, кто смог сохранить документы, правительство Атрополя распорядилось выплатить компенсацию. Этих денег хватило на небольшую квартиру, в которой Джин жила с бабушкой последующие четырнадцать лет и до сих пор возвращалась каждый вечер с работы.       Город Серен был достаточно велик, чтобы в нём затерялись следы пожилой женщины с ребёнком. Канопус, где остались родители Джин, отошёл под контроль Дайвиса. Противостояние на тех территориях продолжалось по сей день, сейчас представляло собой вяло-протекающий конфликт на северной и северо-восточной границе, лишь изредка усиливающийся ради незначительных прорывов и таких же мало весомых поражений.       Чета Лоуфилд и их дочь просто не смогли найти друг друга. Таких семей было много. Люди нуждались в кристаллах, нуждались в поддержке извне. Джин работала ради того, чтобы люди могли слышать такую вот музыку, которая отгоняла тот страх, растущий в сердце, когда слышишь взрывы снарядов. Их она тоже хорошо помнила, пронеся в снах через годы. И пусть ассоциации с музыкой были у всех разные, но нужда в эмоциях была одна.       Протянув руку вверх, девушка едва не коснулась кристалла бирюзового оттенка. Блик падающий от него скользил по линиям на тонких пальцах. Утешение — так называлась эта смесь эмоций. Помимо внутреннего состояния человека, оно было способно унять физическую боль. От размышлений Джин отвлёк звук, выбившийся из общей канвы. Он был едва заметно ниже общего гула накопителей. Зря Берински ругался на нового наблюдателя, которого рефлер ещё ни разу не видела. Чтобы услышать такое изменение в камне, надо провести с ними много времени.       Во времена её обучения в Серенском училище управления эмоциями имени Крайста, все желающие могли взять дополнительные занятия по изучению голоса кристалла. В помещении без окон, по центру, был установлен горизонтальный фиксатор для накопителя стандартной формы. От потолка почти до самого держателя опускалась труба. После того как кристалл был установлен, студент поворачивал рычаг в нижнем конце трубы, открывая заслонку, позволяя солнечному свету упасть на камень через отверстие размером с радужку человеческого глаза. Закрывал дверь, садился на стул расположенный напротив установки, спиной ко входу и слушал.       Первая из четырёх комнат среди студентов и преподавателей носила название «Чистой». В остальных тоже находились кристаллы, в разных комбинациях и чистоты. Некоторые из студентов считали, что навык слышать наполнитель абсолютно лишний, у кого-то действительно отсутствовал слух и они могли различать только грубые смешения, отклонения и нарушения, когда ситуацию исправить уже нельзя. Были и те, кто выбирал это направление как основное. Правда, свой осознанный выбор и талант (или его полное отсутствие) — вещи не всегда совместимые.       Звук, привлёкший внимание Джин, исходил от кристалла, подвешенного над центром кровати. Она протянула к нему руку, чтобы снять с деревянного крючка почти прозрачную бипирамиду с лёгкой зеленцой в центре. Всего пары дюймов не хватало ей до цели.       — Может, помочь? — Алекс Милтон стоял в дверях, облокотившись на косяк.       Он позволил вырасти плотной бороде и обстриг свои золотистые волосы, которые раньше доставали до плеч. Разительная перемена. Из парня с щегольскими замашками он превратился в серьёзного молодого мужчину. Правда, Джин сомневалась, что он отказался от своей привычки увиваться за женскими юбками. Сама рефлер предпочитала штаны, дополненные сзади цельным полотном, длиной до середины икры ног. Так что излишнее внимание со стороны старшего медбрата ей не грозило.       — А ты приглашения ждёшь? — спросил Гарри беззлобно.       — Элли не дала мне доесть подливку! — Милтон достал из верхнего ящика письменного стола кольчужные перчатки. Продолжая жаловаться, он подходил к койке под номером 228. — Она отобрала у меня кусок хлеба и сказала, что тебе нужна помощь.       — Нужна. — Заместитель главврача упер руки в бока. — Я выпишу распоряжение на целых два ломтя хлеба для тебя на следующий обед.       — Спасибо, ты сама щедрость. — Ловким уверенным движением Алекс снял указанный кристалл. — Вот, держи, Джин. — Передал его девушке.       — Ну и что случилось? Он же вроде как чистый? — спросил Гарри.       — Он сломался. Вот, смотри. — Указательным пальцем с коротко остриженным ноготком она обратила их внимание на трещинку около отверстия.       — Всего-то? — спросил Алекс, склонившись над предметом.       — На поверхности скол заметный, острый, хоть и не глубокий. Из него пошла трещина внутрь. — Она повернула накопитель немного в сторону. Тонкая ниточка разлома стала отчётливо видна.       — Чёрт, Джин! — воскликнул Берински.       — Что?       — Да ничего. К тебе претензий нет. Просто покупка нового кристалла — дорогое удовольствие. Это уже восьмой. — Больницы и другие государственные учреждения обязаны приобретать только новые кристаллы, которые ещё ни разу не были использованы. — Ну почему они ломаются?       — Потому что старые.       Срок службы накопителя, отдающего энергию людям, составлял около двадцати лет. Двадцать пять — это предел, при бережном и редком использовании. Большинство нуждалось в замене уже на пятнадцатом году. Их ещё можно было применять, но о чистоте уже речи не шло. Большинство кристаллов добывались во времена мира, до войны между Дайвисом и Атрополем. После потери контроля над двадцатью процентами мест добычи, цены на новые накопители взлетели в три раза и варьировались от пятиста до тысячи двести ализей. Люди использовали старые запасы, которые с течением времени таяли. Джин поднимала на ноги свою мастерскую уже во времена кризиса. Гранёные шары материнских источников стоили в пять-семь раз дороже обычных бипирамид. Когда для каждой из основных эмоций девушка обзавелась тремя-четырьмя такими кристаллами, она поняла, что может оставить страхи о собственном деле позади. Жизнь налаживалась.       Вопреки всем трудностям, люди покупали накопители, продолжали их использовать, как и раньше, потому что маленькие шестигранные бипирамиды длинной шесть сантиметров стали неотъемлемой частью их жизни.       — Останешься ты, Алекс, без второго куска хлеба. — Пожал плечами Гарри.       — Э, начальник! Латать дыры в бюджете путём экономии на питании сотрудников нельзя! Упаду в обморок прямо на рабочем месте.       — Не упадёшь! Тут на много лет запасов. — Заместитель главврача сжал руку на бицепсе медбрата.       — Кто бы говорил. — Тот указал на выдающийся над ремнём живот Берински.       — Что поделать, от ужина Элли невозможно отказаться. — Он поддержал указанную часть тела обеими руками.       — Простите, господа, — перебила веселье молоденькая симпатичная медсестра. Казалось, юная шатенка с волнистыми волосами и зелёными глазами в обрамлении густых ресниц ошиблась, забредя в оздоровительное отделение вместо занятий в институте для первого курса. — У меня пациенты через десять минут. Мне надо подготовить комнату и место.       — Уходим, уходим. — Примирительно поднял руки Гарри. Луч солнца упал на золотое кольцо, надетое на безымянный палец правой руки, ставшее похожим на искру огня.       Они вышли в коридор, где на стульях под кабинетом сидели в очереди пациенты самых разных возрастов. Милтон остался, чтобы шепнуть пару слов медсестре. Процедуры в оздоровительном отделении имели профилактический характер. Их можно сравнить с приёмом витаминов. Зачастую, сюда люди направлялись на финальной стадии выздоровления. Что же касается отделений другого назначения, таких как реанимация или центр реабилитации после травм — в них тоже использовали кристаллы. Только, в отличии от этого места, палитра накопителей над койками или операционным столом, состояла из двух частей: половина из них — заряженные кристаллы, согласно чётко регламентированному набору; вторая часть — пустые накопители, никогда не знавшие наполнения. Они впитывали в себя эмоции без разбору, всё подряд. Это была единственная часть науки о кристаллах, не описанная Крайстом в своих работах. Он предпочитал наполнять и отдавать. Возможно, так случилось потому, что у него отсутствовала потребность забирать у пациента негативные чувства. Созданные им эликсиры попросту вытесняли эмоции, которые необходимо было убрать, сразу заменяя их другими.       Вопреки тому, что больница место не самое радостное, Джин понравилась перемена, произошедшая здесь за время, которое они провели за осмотром накопителей. Люди придавали этому месту смысл, в то время как пустынный коридор, при всей его чистоте и тёплым тонам был похож на сцену из кошмарного сна про одиночество.       — Давай спустимся ко мне в кабинет.       Вотчина Берински располагалась в северо-восточном углу здания на первом этаже. Даже летом в кабинете было достаточно прохладно, а нынче, в конце мая, если долго засиживаться на одном месте — можно и замёрзнуть. Половину окна снаружи оплетал девичий виноград, создавая плотную тень. Чтобы разогнать сумрак понадобилось включить верхний свет. С какой стороны не глянь, кабинет больше напоминал пещеру. Массивный стол из темного дерева и книжный шкаф в тон только усугубляли ситуацию. Джин села на стул у стены, сумку поставила рядом. Покопавшись в ящиках стола, Гарри вытащил подшивку бланков, сделал несколько росчерков ручкой, передал один лист девушке.       — Вот, спасибо за работу.       — И вам спасибо.       Взяв квитанцию, рефлер поднялась и вышла из кабинета доктора, направляясь в бухгалтерию в другом конце крыла. Там оказалось заперто. Джин пришлось ждать дородную даму, проплывшую в свою святая святых цифр и бумаг. Скупо поприветствовав девушку, женщина поправила очки на тонком носу, проходившем грубой чертой по круглому лицу, сверилась с одним из своих журналов. Она беззвучно шевелила губами, заставляя огромную нависающую родинку над левым уголком рта двигаться вверх-вниз подобно мухе в абрикосовом варенье. Резко поднявшись, женщина открыла сейф, находящийся на уровне лица, отсчитав нужную сумму, закрыла стальную дверь ящика.       — Ваши пятьсот семьдесят ализей, мисс Лоуфилд, — пророкотала она низким голосом.       — Спасибо. — Рядом с этой дамой Джин пробирала дрожь, и она поспешила ретироваться.       Около входа, рефлера ожидал заместитель главврача с двумя слегка округлыми чашками на подносе, от которых поднимался пар. Он улыбался, будто был самым счастливым человеком в мире.       — Если ты собралась уходить, то смею напомнить — ты забыла про чай.       — Да, совсем забыла, спасибо.       Взяв за тонкую ручку свою чашку, на дне которой покоились развернувшиеся зелёные листья, Джин вышла наружу. К полудню в воздухе отчётливо чувствовался аромат нагретых на солнце цветов. Он напоминал о словах Берински: «Ты же знаешь, что летом будет ещё хуже». Действительно, жара уже неумолимо тащила свою огромную тушу на коротких лапках в этот регион страны. «К тому времени хорошо бы перебираться на восток», — думала девушка. За центральной степной частью, восточные территории страны покрывали живописные хвойные и лиственные леса. Из-за горной гряды там господствовал более влажный и прохладный климат. Именно благодаря этим горам, у Атрополя был шанс выстоять при внезапном нападении Дайвиса, но и они же отрезали возможность для освобождения Канопуса и других городов от захватчиков.       Иногда в снах Джин видела пейзажи из детства: рассветное солнце золотило небо и низ кучевых облаков, вычерчивая их пухлые тела; туман лежал в долине, похожий на доброго призрака, прилёгшего отдохнуть на покрытое мхом надгробие. А между двумя облаками — земным и небесным — стояли стражи — густые зелёные ели, в таком освещении кажущиеся дымчато-синими.       Она медленно повернула голову, чтобы взглянуть на Гарри. Тот смотрел в чашку с кофе зажатую в руках, низко опустив голову. Несколько каштановых прядей волос свисали вниз. Мысли его были также далеки от этого места, как и её собственные. 5       В детском саду как раз настало время активных игр на улице. Детвора носилась по площадке, где между пятен песка и вытоптанной, потрескавшейся земли были островки зеленой травы. Здесь находилось всё, что только детской душе угодно: горки, качели, турники.       Прежде чем прийти на детскую площадку, Джин заглянула к директору, получила устное разрешение, перекинулась парой фраз. Её хорошо знали здесь как работники, так и большинство детей. Конечно малышам было интересно, как происходит наполнение кристаллов, и рефлеру пришлось рассказать, потом наглядно показать. После, она попросила их не мешать ей. Светлоглазые мальчики и девочки выполнили её просьбу. Когда Джин приходила в детский сад, они здоровались и продолжали заниматься своими бесхитростными делами: заводили игрушечные машинки в гараж, готовили в крохотных тарелочках торты из песка и травы.       Сидя под навесом на деревянной лавке, Джин держала обеими ладонями гранёный шар. Взгляд неотрывно следил за радостно кричащими детьми. Энергия просачивалась от кончиков её пальцев по плотному телу породы в самый центр, концентрируясь там. Излишки вымещались к внешним границам. Задорное жёлтое солнышко росло внутри материнского кристалла. Если кто-то из детей падал и начинал плакать или двое спорили, рефлер моментально отворачивалась, переключая своё внимание на других. Кристалл необходимо наполнять самой чистой энергией. Перенесение эмоций от других в накопитель требовало большой концентрации внимания на людях, которых ты выбрал для работы. На их самочувствие такие действия никак не влияли, ведь они в любом случае выплескивали свои эмоции. Что же касается мастеров наполнения кристаллов — им необходимо быть предельно внимательными к сигналам своего организма.       Пока что всё шло хорошо. Детишки резвились, а Джин оставалось только наблюдать, слушать и перенаправлять. 6       В мастерскую она вернулась, когда время уже перевалило за три часа пополудни. Уставшая, голодная, но довольная качеством выполненной работы. По дороге Джин заглянула в маленькую столовую «У Альберты», где сама хозяйка приготовила сытный наваристый грибной суп с гречневой лапшой. Несмотря на крышку на банке, от неё исходил такой запах, что девушке приходилось часто сглатывать слюну. Она очень хотела остаться в столовой и поесть по-человечески, сидя за обычным обеденным столом, но не могла. Материнские кристаллы нужно было доставить в мастерскую как можно скорее. После накопления энергии им необходим покой хотя бы на пару дней.       Вот сейчас она наконец-то поместила их в металлические коробки. Самое время уделить немного внимания себе. Суп оказался поразительно вкусным. Доедая последние кусочки мяса, Джин загрустила. Она была так голодна, что буквально проглотила четыреста грамм лапши, грибов и овощей, плавающих в темно-коричневом бульоне, закусывая ржаным хлебом. Эта еда стоила того, чтобы ей наслаждались, растягивая удовольствие.       Зато наелась, как говорится, «от пуза». Она хотела успеть сегодня что-то ещё, но сил после наполнения материнского кристалла «детской радостью» осталось мало. Поэтому всё, что смогла сделать рефлер — заполнить журнал проведённых работ, помыть посуду, которую нужно будет сдать в пункт приёма и, взяв с полки книгу, устроиться поудобнее. Сейчас она читала про религиозную общину, придерживающуюся образа жизни, какой вели их предки до появления господина Крайста и его изобретения способа накопления эмоций. Книга носила полудокументальный характер, сюжет развивался вокруг трёх семей, имел черты классического построения: любовный треугольник, человек, который хочет покинуть общину, чтобы жить в ногу с миром и некая тайна, держащая всех людей вместе. Иногда Джин воображала, что живёт в подобном обществе. Не на месте главной героини, за которую вели борьбу двое молодых людей, нет. Она представляла себя одинокой женщиной, живущей ближе к окраине городка. Чем можно заниматься, если ты всю свою недолгую жизнь была рефлером? Помимо искусства наполнения кристаллов, так же хорошо она владела только готовкой. Особенно девушке удавалась выпечка. Ей не надоедало приготовление чего-либо, по той простой причине, что на него оставалось катастрофически мало времени. Зачастую она плотно обедала «У Альберты», завтраку предпочитала чай с пирожками, а вечером…       — Джин, ты готов? — Прозвучало под перелив колокольчиков над дверью.       — Да, Лили, уже иду.       Вечером мисс Пэк заглядывала за ней, если не пребывала в командировке, и они отправлялись в маленький уютный ресторанчик на набережной. Казалось бы, на такой образ жизни у рефлера должен уходить почти весь доход, но пироги приносила Лили. Она отказывалась брать за них плату и не принимала отказа от Джин. Однажды лучшая подруга на очередной протест, просто оставила пакет с пирогами под входной дверью мастерской, заявив, что «Моё дело донести и отдать. Дальше они твои. Съедят их бездомные собаки или голодные туристы — дело твоё». Джин решила, что переводить продукты — плохая идея и оставила попытки сопротивления.       Альберта, владелица столовой, всегда отпускала обеды для рефлера за полцены. Она и бабушка Джин были хорошо знакомы. Именно Эмили Лоуфилд поддержала женщину, когда пришла весть о том, что мистер Никола Аргот — муж миссис Альберты, погиб на севере страны во время одной из коротких, но кровавых битв. В силу возраста девушка не могла утверждать точно, но была стойкая уверенность в том, что бабушка помогла вдове поднять на ноги собственный бизнес, как словом, так и делом. Уверенность эта только крепла, когда Джин просматривала меню, находя в нем знакомые названия и список ингредиентов.       Что же касается ресторана на набережной, там две молодых девушки были постоянными клиентами и могли рассчитывать на хорошую скидку, иногда доходящую до тридцати процентов, если не заказывать ничего изысканного. Кроме того, все эти люди могли рассчитывать на бесплатную консультацию рефлера касательно любого кристалла и выполнение заказа вне очереди.       Прежде чем закрыть мастерскую, Джин опускала вниз край рулонной шторы на двух окнах, оглядывала помещение, утвердительно кивнув, выходила наружу. Она снимала помещение на первом этаже напротив достаточно оживлённой улицы, где каждый день в тёплое время года мимо проходили тысячи людей. Снаружи окна защищали кованые решётки, оставленные предыдущим арендатором. Дверь запиралась на два замка.       — Как прошёл день? — спросила Лили, как только они пошли по улице.       — Хорошо, была…       — Был, Джин, — перебила мисс Пэк, — ты сегодня парень.       — Был, — поправила она себя покорно, — в больнице и в детском саду. — Джин считала потакание странностям подруги чем-то вроде платы за утренние пироги.       — Как там Алекс? — Создавалось впечатление, что Лили помнит и искренне беспокоиться обо всех своих мужчинах, и о потенциальных в том числе.       Рефлер вспомнила черноволосую медсестру, которой Милтон что-то шептал на ухо. Не то чтобы чьи-то отношения или свадьба сильно обеспокоили бы мисс Пэк, хранящую верность единственному и неповторимому Квинси, но…       — Спрашивал, как у тебя дела.       — И что ты ему сказал?       — Что ты вся завалена работой, по самую макушку.       — Спасибо, дружище.       Для незнакомцев они сейчас действительно могли выглядеть как парень и девушка. Как раз одна из таких пар, на которую люди оборачиваются, задаваясь вопросом: «И что, скажите ради бога, она в нём нашла?». Красивая девушка в изумрудном платье, в ткани которого на солнце поблескивали золотые нити, летящей походкой шла по брусчатой мостовой. Рядом с ней нескладный худощавый юноша с прямыми волосами до плеч и совсем не аристократическим лицом. Рубашка свободного кроя, брюки с полотном сзади, которые носят как женщины, так и мужчины. Только жесты и походка наталкивали на мысль пересмотреть своё мнение. А ещё улыбка. Пусть Джин вовсю использовала данные ей природой способности воздействовать на кристаллы, но совсем забывала, что своей искренней улыбкой она покоряла многие сердца.       Ресторан на набережной представлял собой пришвартованный двухэтажный катер списанный со службы и носил гордое название «Вечерняя звезда». Верхняя палуба использовалась как летняя площадка, нижняя, на которую вела винтовая лестница, работала круглогодично. Борта катера, там, где их не касались воды спокойной реки, были грунтованы и покрашены, имитируя деревянные панели. Владельцы даже добавили лишних болтов, там, где якобы заканчивалась одна доска и начиналась следующая. Издалека ресторан действительно казался чудом выжившим представителем эпохи тысячелетней давности.       Внутреннее убранство также пестрило роскошью. Обшивка стен и потолка была действительно выполнена из светлого дерева, пол — из лакированного паркета. Столиков на нижней палубе было всего двенадцать, каждый рассчитан на четыре человека. Массивная тёмная мебель зафиксирована креплениями. Пространство между местами разграничивало ванты, подвешенные вертикально. Под потолком белые отрезы грубой ткани имитировали паруса. Восточная стена к радости посетителей представляла собой сплошное панорамное окно. В вечернее время ресторан освещали имитации газовых ламп.       Для двух девушек по будням всегда был зарезервирован столик на нижней палубе на это время. Если они не приходили в начале седьмого, табличку резервирования просто убирали.       — Добрый вечер, мисс Пэк, мисс Лоуфилд. — Официальные приветствия — тот редкий случай, когда к Джин обращались «мисс».       Ресторан на плаву был одним из тех мест, где Лили вынуждена была прикусить язык касательно своей бестолковой игры «Угадай кто». Однажды она выслушала получасовую лекцию в защиту Джин от администратора. Именно его поправила мисс Пэк, когда он обратился к рефлеру со словами «мисс…». Пусть юная мастер наполнения кристаллов не подала виду, внутри ей было очень лестно, что мужчина, пусть годящийся ей в отцы, с таким жаром вступился за её честь.       Пост хостеса Вечерней звезды много лет занимал элегантный джентльмен, лет пятидесяти. Чтобы скрыть потерю большей части волос, он просто брил голову наголо. Из-за этого, а также высокого роста и неизменно чёрного костюма, Джин каждый раз искала схожести и различия между ним и портретом господина Крайста. Находила и то и другое, к своему ужасу и облегчению.       Он провёл их к столику на нижней палубе, как всегда к одному и тому же — четвёртому от входа. За те полтора года, которые существует эта традиция, у подруг не возникло желания сменить что-либо. Как и каждый раз до этого, меню заведения, выполненное в виде бортовых журналов, ожидало девушек на столах. Иногда, в такие дни как сегодня, между стандартных отпечатанных страниц, лежал лист с рукописным текстом подобного содержания:

«Добрый день, милые барышни! Сегодня потрясающе свежий морской окунь. Я могу запечь его в духовке и подать с рисом со шпинатом и изюмом, Или же приготовить тающее во рту филе, дополнив его картофельным пюре с брокколи и шпинатом. С нетерпением жду ваших пожеланий. С любовью, Мистер Фрайли.»

      Каждая строка начиналась с каллиграфически выведенной заглавной буквы. Как и хостес, повар Сильвер Фрайли работал в ресторане задолго до того, как его облюбовали девушки для почти каждодневного посещения. Он помнил привычки всех своих постоянных клиентов, стараясь им угодить при каждом визите. Больше всего Джин запомнился черничный сорбет. В феврале месяце, восьмого числа, повар лично принёс девушкам совсем не подходящий к зимней стуже десерт. Дело было в пришедшей с фронта вести о прорыве на северо-востоке страны и крупном поражении войск Дайвиса. Многие надеялись, что отчаянный шаг врага был последней попыткой переломить ситуацию. Война могла закончиться в ближайшее время. Черника была символом Канопуса. Кусты с тёмно-синими ягодами на белом фоне являлись гербом родного города молодого рефлера.       Увы, их чаяниям не суждено было сбыться. То ли действия Дайвиса изначально были ловушкой, то ли войска Атрополя, поверив в свою непобедимость наделали много ошибок, но результат был одним — существенные потери среди как военных, так и мирных жителей с обеих сторон. Весеннее противостояние стало одним из самых ожесточённых за последние шесть лет. Так, во всяком случае, писали в газетах. Люди в центральной части страны ощутили произошедшие события за счёт непредвиденного, но невысокого скачка цен, который, обычно, происходил ближе к началу лета. Поток туристов из соседних регионов и стран был таким же, как и последние десять лет. Казалось, что люди уже просто привыкли к происходящему, смирились, что где-то там кто-то умирает. Впрочем, почему «казалось»? Так оно и было.       Регион Серена оставался привлекательным для отдыха и новых впечатлений, ведь он представлял собой потрясающий сборник старинной архитектуры. Кроме того, здесь можно было найти недорогое жильё относительно столицы, а до самого Нидьята было всего два часа езды на поезде на юго-запад, мимо живописнейших ландшафтов. Отсюда же отправлялись поезда на север, в те небольшие города, где жизнь была до сих пор безопасна, а в различных домах отдыха можно было поправить своё здоровье на природе. Именно туда, до начала высокого сезона или после его спада, как говорила архивариус миссис Джавиливери, местные жители предпочитали уезжать, вместо лечения в оздоровительном центре первой больницы.       — Мир стал каким-то резиновым, — сказала однажды Лили.       Джин соглашалась с ней, пусть даже не могла сказать точно, что именно означала эта фраза, описывающая скорее глубокие внутренние ощущения, чем какие-либо эмоции. Сегодня мир не казался резиновым, сегодня было всё хорошо.       — Не хочу я рыбу. Лучше грибной суп-пюре, — произнесла подруга, сидя напротив с поднятым над столом меню.       — А мне понравилась идея с филе. Я, наверное, его закажу.       — Тебя так легко уговорить сделать то, что выгодно другим.       «Интересно, она и себя имеет ввиду?» — подумала Джин. Если бы Сильвер Фрайли так часто пользовался её услугами рефлера, как она ужинала его блюдами, то могла бы посоветовать те или иные эмоции, например. И он, скорее всего, прислушался бы к её словам. Более того, она любила рыбу больше мяса, а суп и так сегодня ела.       — Леди, я могу принять ваш заказ?       На вид официант был совсем немного старше самих девушек. И если при появлении главного повара Лили улыбалась во всю ширь своих губ, то для белокурого юноши в чёрном атласном жилете поверх белой рубашки, держала исключительно дежурное приветливо-кокетливое выражения лица. Тем не менее, и оно приносило свои плоды, в том числе и в работе.       Заказанные блюда были превосходны. Девушки провели время, наблюдая, как солнце красит в оранжевый верхние этажи зданий на противоположном берегу беседуя о типичных женских пустяках: кто кого встречал, о ком что слышно.       На небольшом открытом трамвайчике они разъехались в разные районы города. Выйдя из своего, после получаса дребезжания, рефлер сворачивала на узкую улочку, где на проездной части едва могли разъехаться два автомобиля, а пешеходные дороги с обеих сторон были отгорожены от вялого транспортного потока невысокими кустами, цветущими по весне белыми кисточками.       Раньше, когда девушки только начинали путь в самостоятельную жизнь, мисс Лили ехала на одном трамвайчике с Джин и продолжала идти вдоль основной магистрали под сенью лип, до той части района, где находились скромные (по отношению к столичным дворцам) усадьбы. Изначально, помощь пострадавшим из-за военных действий на севере страны, от таких семей с достатком, как Пэк, была видом благотворительности. Дружба между девушками из двух разных слоёв общества не предусматривалась. Лили искренне считала подобное отношение к людям пережитком прошлого и с презрением смотрела на свою матушку, распинающуюся по поводу того, что «твоё окружение делает тебя» и «юной леди в твоём возрасте пора серьёзно задумываться о семье». Одно дело общаться с многими мужчинами и совсем другое — предпочитать их компанию своему мужу. Кроме того, Лили было трудно отказаться от свободы жить в уютном домике в зеленом районе Серена, подальше от родительской громадины, выкрашенной в глупый голубой цвет. В съёмном доме она могла отдыхать от всех.       Что же касается Джин, она жила в собственной небольшой квартирке в двухэтажном доме на несколько семей. Именно её приобрела Эмили Лоуфилд на деньги, полученные от правительства. Двухкомнатная квартира с небольшой кухней совмещенной с уборной и душевой была угловой, из-за чего вход в неё осуществлялся не через парадную дверь подъезда целого дома, а по обшитой деревом лестнице, со внутреннего двора. Такое решение, на пару с нависающим балконом, также из дерева, позволило утеплить внешние стены. То есть, балкон по первоначальному проекту был нависающим. Соседи снизу быстро внесли свои коррективы, достроив и себе дополнительное помещение из кирпича. Зато Джин могла не переживать по поводу обрушения своей пристройки.       В неотапливаемой зимой прихожей в тёплое время года она оставляла обувь. Далее следовали кухня и короткий коридор, оканчивающийся в конце кладовкой. Двери, находящиеся по обе стороны вели в непроходные, но очень уж маленькие комнатки. Каждая изначально была по девять квадратных метров. Еще при жизни бабушка отделила часть своей комнаты перегородкой, чтобы сделать закрытую уборную. Стена между кухней и комнатой была несущей, сделать в ней проход было затруднительно. После смерти Эмили Джин превратила её комнату в гардеробную, за счёт чего во второй комнате была полноценная спальня, лишенная всех предметов и мебели, которые ко сну имеют мало отношения.       Работу на дом рефлер никогда не брала. Это было вредно, в первую очередь — для самой работы. Зато около окна висели несколько кристаллов, при падении солнечного луча издающие приятный звук. Поскольку окна выходили на восточную сторону, она использовала свойство накопителей издавать звук как будильник.       Так выглядел обычный будний день Джин. В единственный выходной она зачастую занималась хозяйственными делами по дому. Иногда они с Лили ходили на прогулки в парк, на концерты или театральные постановки. Вечер могли провести друг у друга в гостях за лёгким ужином, дополненным вином, зачастую белым. В дни плохой погоды, рефлер могла отправиться в мастерскую, чтобы отвлечься с помощью работы. Первые несколько месяцев, когда она ставила на ноги собственный маленький бизнес, девушка едва ли не ночевала там. Затем всё более-менее пришло в норму.