Prince

Пора было провести эксперимент. По расчётам Кошмара, «фальшивые эмоции» были готовы, но всё же точное их воздействие на монстров нужно было проверить в полевых условиях — посмотреть, насколько практика будет отличаться от теории. Планы у Кошмара были грандиозные. Если только эти краски будут работать как надо… О, сколько возможностей это ему предоставит! Если эти «фальшивые эмоции» будут питать его так же, как настоящие… он станет действительно непобедимым. Скорость распространения «фальшивых эмоций» была просто невообразимой. Совсем небольшого количества должно было хватить, чтобы за всего пару минут охватить целый город. К примеру, какой-нибудь Сноудин. Кошмар всё ещё видел возможности для улучшения, но результат уже должен был быть вполне неплох. О, как ему не терпелось испытать, наконец, свой самый необычный эксперимент на практике! Никогда ранее Кошмар не создавал ничего подобного. Никогда — потому что откуда ему было бы достать что-то подобное краскам Инка? Художник был всегда настороже, и в бою особо следил за сохранностью своих ненаглядных склянок, а подобраться к нему незаметно было бы совершенно невозможно. Но с Кроссом… Ох, мечник воистину совершил ради него невозможное. Исполнил неисполнимое. Только благодаря нему у кошмара появилась возможность прикоснуться к краскам защитника миров и наконец постичь их тайну. И Кошмар справился. Конечно же, эти краски просто не могли быть простыми, даже если внешне ничем не отличались от обычных акрила или гуаши. Но краски были красками лишь внешне — да, они оставляли цветной след, но глупо было даже предполагать, что этим исчерпывалась их суть. Найтмер знал, что эти краски рождались из самой сути вселенных, как прямая производная эмоций творцов, создававших миры. Множества, бессчётные множества альтернатив, каждая из которых имела и свою идею, и своё настроение — и иногда даже Кошмар мог бы, прислушавшись к сути мира, почувствовать эмоцию, что билась глубоко в его основе. И, принимая форму жидкой краски, эмоция не переставала быть эмоцией — задачей Кошмара было лишь очистить её, вернуть к первоначальной форме. Непросто, но всё же, возможно — ведь ему не нужно было менять суть. Только форму. А уж кому как не Кошмару, способному идеально управлять собой, своим телом, лицом и поведением, и принимать любое обличье, было найти решение этой загадки? Ответ он нашёл. Решением оказалась ненависть, столь близкая и понятная ему — и это тоже казалось знаком успеха. И совпадение ли, что и ненависть Кошмар тоже добыл с помощью своего верного Кросса? Мечник и здесь оказался невероятно полезен. Никто из Звёздных даже не догадался о подвохе! И теперь…теперь вот оно — его оружие, ждёт своей первой пробы! И как же прекрасна будет его победа, когда он почувствует, как несчастный мир, которому непосчастливилось быть выбранным для первого испытания, будет погребен под тяжёлой пеленой искусственной, но от того не менее горькой скорби! Никто из монстров в бедном городке не сможет избежать печальной участи! Никто…никто. В том числе, и его собственная команда. Да, они не останутся в мире надолго, но и у них нет ни шанса уйти незадетыми. И Кошмар это прекрасно понимал. Но если он вдруг придёт сам, в одиночку… это вызовет подозрение у Звёздных. А раскрытие плана сейчас — худшее, что может случиться. Пока Звёзды не смогут понять, в чём именно его план и как он влияет на чужие эмоции — конечно, если всё пройдёт как надо — они не смогут ничего сделать. В конце концов, как бороться с тем, чего не понимаешь? А потому… Потому он не мог изменить своей привычной схеме, чтобы не вызвать лишних подозрений. Значило это лишь одно — его команде придётся идти. Придётся, даже если они и сами окажутся жертвами. Конечно, с их-то психическим состоянием подобный эмоциональный скачок определённо будет для них крайне неприятным опытом, но… Пожалуй, Кошмар готов был пойти на это. Справиться потом с последствиями будет уж в любом случае легче, чем рисковать и ставить под удар весь его план. Что же до его команды… разве не должны они подчиняться любому его слову? Идти туда, куда он прикажет, пожертвовать даже жизнью, если он прикажет? Должны. Ведь таково было условие их присоединения к нему. Спасение — в обмен на бесконечную преданность, на безоговорочное подчинение любому его приказу. Разве так уж это ужасно? Ничем не ужаснее того, что Кошмар регулярно рисковал их жизнями на поле боя. Разве что…теперь он намеренно ставит их под собственный удар. Это предательство. Предательство? Какое громкое слово! Разве он обладает их доверием, которое он мог бы предать? Они не друзья и даже не союзники. Лишь подчинённые. А подчинённые обязаны исполнять приказы. Чего бы им это не стоило. И цена, которую он возьмёт сейчас — далеко не самая большая. Его слуги обязаны были быть всегда готовыми ради него на всё. Кстати о готовности… Кросс ещё не вернулся — Кошмар сам освободил его, но тогда он ещё не представлял, что закончит прототип так рано. Стоит ли дождаться Кросса прежде чем начинать? Терять время бы не хотелось. Чем раньше он получит результат, тем быстрее сможет доработать своё оружие. Впрочем… Наверное, это даже к лучшему, что Кросс ещё не успел вернуться. Зачем было втягивать в это и его? Кросс был самым верным, самым ценным — и это ведь прекрасно, что события сложились так, что не пришлось жертвовать ещё и им. В конце концов, разве есть у его парней хоть малейший шанс провалиться? В Кроссе просто не было необходимости. Ни единой причины, почему Кошмар стал бы настаивать на его участии. И почему-то, отсутствие Кросса рождало в глубине души, кроме показного раздражения ещё и…облегчение? Облегчение от того, что Кошмару не пришлось выбирать между выгодой и Кроссом. Он не мог позволить себе отказаться от преимущества, но жертвовать ради этого единственным, кто смог полюбить повелителя кошмаров? Единственным, кому Кошмар мог довериться, единственным, с кем он мог говорить откровенно? Это была бы жертва, которую он принёс бы — конечно принёс бы, когда это он позволял глупым чувствам быть сильнее рассудка? — но потеря Кросса была бы невосполнимой утратой, и найти нового такого помощника было бы, наверное, просто невозможно. Кросс был незаменим. В отличие от остальных.

***

Хоррор, Киллер и Даст немедленно предстали перед Кошмаром. — У меня есть для вас новое задание. «Это предательство. Ты не можешь так поступить! Они ведь…они уже так сильно ранены! Их судьбы уже очень мрачны, а ты собираешься подвергнуть их воздействию чистого концентрата печали? Кошмар, прошу, мы не можем потерять их» «Успокойся. У меня всё под контролем» — В этот раз вы должны напасть на Сноудин, и нанести сразу же столько повреждений, сколько сможете. Вам… — взгляд Кошмара стал серьёзнее — Вам нужно будет действовать очень быстро. Не гоняйтесь за монстрами, не тратьте время на убийства, не задерживайтесь, какой бы ни была причина. Ничего не забирайте и не трогайте. Разрушьте пару домов, подпалите бластерами что сможете, но не более. В этот раз важна ваша скорость. Всё понятно? — Да, босс! — раздался стройный хор голосов. Возможно, в другой раз какой-нибудь Киллер и мог бы с ним поспорить, уговаривая разрешить хоть парочку убийств, но в этот раз вид Кошмара был столь грозным, что даже Убийца не решился задавать лишних вопросов.

***

Мир, который Кошмар выбрал в качестве своего первого полигона, не отличался ничем особенным. Самый обычный мир, как множество, множество других, похожих друг на друга почти неотличимо. Всего лишь одна из множества ничем не примечательных поделок, сутью которых бился наивный энтузиазм и жажда славы — пустые и не подкреплённые ни талантом, ни крепкой волей. Такой энтузиазм легко бился на осколки, сменяясь пониманием собственной ничтожности и попранной гордостью, стоило лишь создателю потом, спустя время, вновь взглянуть на своё творение и понять, что оно ничего само по себе не стоит. Идеальный вариант. Незаметный и хрупкий, этот мир легко поддастся его новому оружию. Миг настал. Искусственная печаль легко вырвалась наружу, расплываясь голубоватым облаком, становясь с каждой секундой всё больше и всё бледнее, пока наконец от какого-либо намёка на цвет не осталось ни следа. Пора было уходить. А если Дрим сюда сунется…что ж…его будет ждать весьма неприятный сюрприз.

***

Даст, Хоррор и Киллер, как им и было приказано, устроили в Сноудине переполох, быстро и без особых жертв — но, видимо, Кошмар знал, какую вселенную он выбрал, потому что даже это небольшое их вмешательство спровоцировало такую панику, какой не было зачастую и в тех вселенных, которыми они занимались более качественно, методично вырезая все «столпы надежды» подземного народа. Ни один монстр не попробовал противостоять им. Ни один не решился защитить свой дом. Это было просто. А теперь Плохие парни возвращались в тускло освещенный замок своего хозяина. Замок был наполнен густым полумраком, едва разгоняемым тусклым светом свечей. Эхо шагов глухо раздавалось по пустым холлам, когда Плохие парни строем тащились по узким коридорам, чтобы вновь предстать пред Кошмаром. Гнетущее чувство в их душах словно крепло с каждым шагом, хотя причин вроде бы не было — они выполнили миссию как должно, ушли до прихода Звёздных, сделали ровно то, что было приказано. Не было ни единой причины по которой Кошмар должен был бы быть недовольным их работой. Ни единой причины, из-за которой им стоило бы переживать. Всё прошло именно так, как ожидалось. Отчего же тогда так паршиво? — Вы всё выполнили? — холодно и совершенно без интереса осведомился у них Кошмар, стоило им преклонить перед ним колени. Почему-то быть рядом с ним сейчас было намного труднее чем обычно. Аура негатива подавляла, и в душах разливалась странная горечь. И Плохим парням как никогда сильно хотелось оказаться где-нибудь подальше от повелителя кошмаров. Говорить же с ним казалось и вовсе подобным пытке. — Всё в точности — решил ответить за других Хоррор, выступив чуть вперёд, словно прикрывая собой остальных, — Сноудин в панике, хоть мы и никого не убили. монстры в ужасе, сопротивления не было. Мы ушли до прихода Звёздных, проблем не возникло. Повелитель кошмаров недовольным взглядом оглядел свою команду, оценивая их состояние, и, ничего более не говоря, лишь также холодно выдохнул: — Свободны.

***

Новая миссия была странной, но Плохие парни не привыкли задавать вопросы. Почему-то Кошмар настаивал на том, чтобы они вернулись как можно раньше — и было ясно, что это часть его многоступенчатого плана, но разгадывать его было не их работой. Самому Хоррору удалось сделать не много, но он надеялся, что Найтмер, требуя от них скорости, простит им не столь высокое качество работы. Наверное. На душе, почему-то, было неспокойно. Хотя напугать жителей они смогли, даже никого не убив — и это было приятно. Хоррор никогда не любил лишних жертв, хотя и не брезговал убивать кого угодно, если Найтмер отдавал приказ. В конце концов, Найтмеру Хоррор был обязан всем — и в первую очередь, жизнью младшего брата, которого без помощи повелителя кошмаров сам Хоррор никак не смог бы спасти. Ради него Хоррор был готов на всё. На всё — но почему-то внутри всё сильнее разливалось чувство тоскливости, ощущение горя и потери. Хоррор не знал, осталось ли ему что-то, что он стал бы оплакивать — давным давно были потеряны и счастье, и сила, и здоровье. Голод сожрал всё. Все интересы, все надежды и мечты, оставив лишь пустоту, лишь неутолимое желание насытиться, лишь постоянную усталость, постоянных страх за следующий день, постоянные мысли о том, что рано или поздно конец придёт и тому, что осталось. Всё будет сожрано, всё будет растерзано на части и поглощено. Ничего не останется. Ни от Хоррора, ни от чего-либо, что он когда-либо любил и ценил. Да и кто он теперь? Жалкий отброс, бледная тень себя прежнего. Его сила растворилась, растратившись на раны от Андайн и борьбу с истощением. Его здоровье кануло туда же. Он был слабейшим из всей команды. Самым никчёмным, самым бесполезным, обузой, которая уступала в силе практически любой из альтернатив — и было лишь вопросом времени, когда его хитрости закончатся, и станет очевидно, насколько же он на самом деле слабак. Пожелает ли Найтмер тогда от него избавиться? Пустит ли в расход во время очередной битвы? Горечь отчаяния разливалась в его душе, перемешиваясь с ядом ненависти и презрения к себе. Непрошенные слёзы навернулись на глаза, но скелет постарался как можно быстрее смахнуть их. Хоррор, кажется, действительно был просто невероятно жалок. Вот только… Хоррор давно уже расстался с беззаботной жизнью. Примерно тогда же, когда понял, что все они — не более чем игрушки в руках судьбы, в руках тех, у кого было больше силы, больше власти, больше решительности. Одна неосторожность человека стоила благополучия всему подземелью. Жизнь стала хуже ада, а монстры, столкнувшись с новыми условиями, начали и сами превращаться в бессердечных чудовищ, думающих лишь о том, как бы насытить брюхо. И Санс мало чем от них отличался. Он тоже убивал, пачкал руки прахом, а душу, грехами, творил мерзости, которые раньше показались бы ему чем-то, до чего он никогда бы не опустился. Но как он тогда мог знать? Обстоятельства оказались сильнее него. Он сам давным давно уже пропал. Практически умер — и разницы, проживет ли он днём больше или меньше, уже не было. У него не было никакого смысла жить ради самого себя. Но…у него был брат. Папирус, его отважный, добрый, прекрасный Папирус, который без него бы не справился. Папирус не заслуживал того, во что превратился их мир. И ради того, чтобы Папирус не стал чудовищем, Санс готов был обратиться чудовищем сам. Он готов был грабить и убивать — чтобы Папирусу не пришлось. И не было никакой разницы, были ли его жертвами монстры из его собственного мира или из других. Предложение Найтмера подарило его брату возможность жить сыто без ежедневных войн за последние остатки провианта, жизнь, которая была настолько похожа на их прошлые беззаботные деньки, насколько это только было возможно в их обстоятельствах. Не важно, что при этом чувствовал сам Хоррор. Было ли ему жаль, боялся ли он смерти на одной из миссий — на самом деле не, он боялся лишь того, что может оставить Папируса одного, и усиленно готовился для того, чтобы в день, когда он вдруг не вернётся с одного из заданий, его брат был обеспечен всем необходимым на годы вперёд. Поэтому и сейчас, Хоррор привычно отодвинул в сторону собственную боль. Кажется, непривычная меланхолия накрыла после миссии не его одного — а значит он должен был позаботится о Дасте. Его галлюцинации могут обостриться, а этого нельзя допустить. И, натянув на лицо привычную усмешку, Хоррор бодро пошёл на кухню, по пути приглашая Даста попить с ним чаю, выбирая, что он может использовать для чая в этот раз. Кажется, в его запасах ещё оставались лаванда и ромашка.

***

Киллер устало рухнул на кровать. Его жизнь давно уже стала безжизненной и бесцветной, лишённой что цели, что смысла. Эмоции в нём потухли давным давно, затерявшись где-то среди бесчисленных повторений, бесполезных попыток и неотвратимых смертей. Союз с Чарой, союз с Найтмером — Киллеру не было особенной разницы. Он просто хотел, чтобы хоть что-то в уже опостылевшей ему жизни хоть раз пошло не так, как он ожидал. Но душа-мишень на его груди давно уже разучилась нормально чувствовать, и всё же… иногда ему удавалось найти что-то исключительное, что-то столь необычное, что даже его покалеченная душа могла почувствовать. Не всегда полноценно, но Киллер был готов бороться даже за эти отголоски эмоций. Просто чтобы его жизнь стала хоть чуточку ярче. Киллер хотел чувствовать, и его погоня за ощущениями принимала самые странные формы — но в этот раз всё было иначе. Эмоция возникла сама, непрошенная и необъяснимая, взявшаяся словно из ниоткуда, без какого-либо повода или причины. Грусть. Это определенно была грусть. Тоска на душе, невнятная и странная, словно неестественная — она расцвела в его душе сама по себе, в душе, давно уже не способной чувствовать. Это было…необычно. Киллер действительно скучал по этому чувству. Как давно он последний раз плакал? Как давно он ощущал, что его душу словно сковывают тяжёлые цепи и тянут куда-то вниз, глубоко на дно? Необычность ощущения не позволила Киллеру заметить, когда грусть перетекла в печаль, а из неё — в горе. На душе лишь становилось тяжелее и тяжелее, а он стоял, не в силах пошевелиться, не в силах отвлечься от яркого переживания, пришедшего к нему спустя столько времени почти полной бесчувственности. И Киллер пропустил момент, когда его душа дрогнула, не в силах больше поддерживать форму мишени.