Фигуры из папье-маше

— Мелочь, я дома, — заорал Богдан с порога. Квартира встретила его подозрительной тишиной, при относительно позднем вечере, и кромешной теменью. А время-то девять, где младшего носит? Быстро разулся, скорее кинул, чем повесил, пальто в шкаф-купе — единственный элемент мебели в достаточно просторной прихожей, и отправился исследовать квартиру на предмет брата-потеряшки. Квартира у Стоцких была большая, трехкомнатная, с современным дизайном и почти новенькой мебелью. Год назад старший брат потратил приличную сумму денег на ремонт и полностью избавился от всего старья, которое младший любовно именовал не иначе, как раритетом. Да и находилась жилплощадь рядом с центром, но при этом умудрялась избежать шума магистралей и прорвы любителей ночной жизни города, снующих от одного клуба к другому, обдалбливающихся в перерывах спидами и экстази. Таких клиентов старший периодически латал у себя в больнице, особенно когда дежурство выпадало на выходные, и к нему пачками стекались поломанные богатенькие драчуны, до кучи находящиеся в наркотическом угаре. В квартире, состоящей из двух спален, каждой из которых полагалась своя ванная, и гостиной, скомпонованной с кухней в ходе незатейливой перепланировки, брата не оказалось. Как всегда, в такие моменты Богдана посетила вереница самых идиотских по сути, но от того никак не менее ужасных мыслей, и он галопом понесся искать сотовый в брошенном (то есть как бы повешенном) пальто. По пути долбанув мизинец о ножку журнального столика, и громко сматерившись, он замер, не дойдя пары шагов до заветного шкафа, услышал скрежет ключа в замке. Дверь медленно открылась, и тонкое тельце с вечно растрепанными волосами просочилось в прихожую, попутно включая свет. — Богдан, салют! А я тут сходил нам на ужин… — парень осекся на полуслове, увидев бледное и сердитое лицо брата. — Ты чего? Случилось что? Богда-а-ан… — Степа, мать твою! Ты где был, а? Время видел вообще? Предупредить не судьба, что уходишь? Да и какого хрена на ночь глядя ты сваливаешь, когда я запретил тебе по улицам после семи шляться! Ты хоть… — перед лицом всплыла тонкая ладошка, которая без лишних церемоний настойчиво предлагала завершить этот нескончаемый монолог. Видимо, младший оборзел в конец и после того, как недавно достиг совершеннолетия, походу, возомнил себя слишком взрослым для, установленного пару лет назад старшим братом, комендантского часа. От наглости мелкого Богдан проглотил последнее слово и вообще забыл, что хотел еще добавить к этому, безусловно содержательному, словесному поносу. Зато Степа точно знал, что выскажет сейчас все неадекватному параноику, который стоял перед ним. — Так, ну для начала, я ходил в наш магазин. Да, тот, что во дворе. А это все равно, что из квартиры не выходил вовсе. Ну и для конца, если бы ты разул свои глаза, то увидел бы на зеркале в прихожей… Да-да, вот на этом зеркале, — и выразительно ткнул на желтый стикер, пришпиленный прямо по центру большого, отражающего всю прихожую, прямоугольника, — записку, где я очень четко и подробно рассказываю куда ушел и где меня искать, если пройдет более 24 часов с момента моего исчезновения. Явно довольный собой, а особенно тем, что Богдан в кои-то веки не знает, что ответить и стоит, так и не закрыв до конца рот с последней недосказанной им фразы, Степа разулся, повесил куртку в шкаф, узрев там брошенное одним упрямым и гиперзаботливым братом пальто, повесил и его, взял хрустящий пакет с эмблемой магазина с пола и прошествовал на кухню мимо стоящего соляным столбом брата. — Я, между прочим, для тебя в магазин ходил, параноик! — крикнул откуда-то из дебрей квартиры Степка и зашуршал пакетом. «На кухню пошел» — машинально отметил Богдан. Ковырнул записку, которую впопыхах реально проглядел. Прочитал незатейливое: «Я в магаз» и поплелся на кухню. Чувствовал он себя малость идиотом за такую сверх опеку, но если честно, как гора с плеч упала, когда пару минут назад младший целый и невредимый стоял перед ним в прихожей и отчитывал своего великовозрастного старшего брата за тотальный дебилизм. Богдан не всегда так параноил и истерил, просто в позапрошлом году вечером младшего в подъезде подкараулили трое и, то ли реально приняв его за девушку, то ли нет, зажали Степку в тупиковом лестничном пролете, ведущем в запертый подвал. Тогда ничего страшного, кроме испуга, младший Стоцкий не получил, так как на его счастье, баба Нюра с третьего этажа вышла, чтобы выбросить мусор и заодно накормить ораву, ждущих ее ежедневно, дворовых котов. Она-то и спугнула несостоявшихся насильников, которые убегая, чуть не сшибли бабку с ног. Степка хоть и был напуган до чертиков, но Богдану рассказывать об этом случае не планировал. А вот баба Нюра о его планах ничего не знала, так и сболтнула безо всякой задней мысли, что, мол, Степушку-то в секцию какую отдать надобно, а то вон тщедушный какой, чуть не излупили давеча его отморозки какие-то в этом же подъезде. Богдан устроил разбор полетов и допрос с пристрастием неудачливому конспиратору-Степе и узнал не только то, что рассказанное бабой Нюрой имело место быть, но и то, почему это вообще случилось. Просто ходили слухи в школе, что Степка (младший долго мялся, крякал и блеял, прежде чем решился произнести это страшное слово вслух)… гей. Вот ребята из старших классов его и подкараулили, видимо, решив выяснить так ли это. — А это так? — Богдан решил резать по живому, так как знал, вопрос задать надо, а другого случая может и не представиться, ну не за семейным же ужином, поглощая суп, спрашивать о таком, подавится еще ненароком. Степа долго молчал, то краснел, то белел, а потом тяжело вздохнул и сказал: «Да». Ну, состояние Богдана было конечно не «обухом по голове», но растерялся он конкретно, да и понял, что стоит с открытым ртом уже как с минуту, не меньше. Когда дошло, что надо что-то сказать этой опущенной темно-русой башке, которая натянулась перед ним струной и сгорбила плечи, то дошло еще и то, что от этого заявления младшего, по сути, вообще ничего не поменялось. Ну, нравятся ему парни, не радость конечно, тяжело в России приходится сексуальным меньшинствам, это да, но разве он брата любить меньше будет от этого? Нет, естественно. Как-то по-другому относиться? Тоже нет. Брезговать? Да чушь полная. Парню и так нелегко, а Богдан у него самый близкий и ни за что от него не отвернется, уж другую ориентацию он пережить сможет. Так что он просто подошел и молча обнял младшего брата, потрепал по взъерошенным и без того вихрам и сказал только одно: «Надо тебе, может, баллончик газовый купить или электрошокер. Ну и отныне чтоб в семь дома! Нефиг шляться так поздно, на жопу приключения искать, понял?» Степа смотрел на брата в полном шоке и удивлении своими огромными зелеными глазами. Он надеялся, что брат когда-нибудь смирится с этим гей-фактором, но даже не думал, что это произойдет практически моментально, да и вообще без всяких нравоучений и попыток «вылечить» от голубизны в хорошей дурке. У него реально самый лучший брат в мире! Степка улыбнулся и обнял Богдана в ответ. Как же хорошо. Просто гора с плеч. Для Богдана Степа был больше, чем младший брат, он для него был как собственный ребенок, его ребенок. Это бред, конечно, ведь разница в возрасте у них хоть и большая — двенадцать лет, но недостаточная, чтобы старший воспринимал младшего брата практически как сына. Просто изначально именно Богдан заботился о Степке и всячески его опекал. Их родители, замечательные во всем люди, избрали для себя профессию несовместимую с семьей. Они были врачами. Отец — кардиолог, мать — уролог. Познакомились в институте. Поженились практически там же. День свадьбы неожиданно совпал с защитой чего-то там как всегда очень важного, поэтому чтобы не отменять свадьбу (а вопрос уже так и стоял), ее справляли в перерывах между этим чем-то важным прямо на медфаке. Богдан был запланированным ребенком. Причем, планировали его хоть и во время практики в больнице и защиты очередного чего-то там, то есть в бесконечном цейтноте, зато с наличием, вызвавшейся помочь молодой семье, родной тетки Сергея Стоцкого (отца семейства) — Алевтины. У нее не было ни детей, ни мужа, так что вызвалась она вклиниться в семью молодых врачей с радостью. Алевтина, собственно и занималась воспитанием Богдана, пока родители ездили по различным конференциям, повышениям квалификации, учили и учились, защищали, преподавали и, главное — лечили. Когда Богдану исполнилось десять, тетя Аля умерла от инсульта. Для Сергея Стоцкого это был настоящий удар сразу со всех фронтов. Ну, для начала он любил тетку, ведь его родителей не стало, когда он был еще маленький, а она, после смерти бабушки, воспитывавшей его, осталась единственным близким родственником. Ну и то, что именитый кардиолог не спас, пусть и от внезапной и почти всегда бессимптомной болезни, члена семьи, еще больше угнетало его. Ну, а уж до кучи, его ребенок остался без присмотра любящей тети, столько лет заботившийся о нем. Богдан был уже не маленький, так рассудили родители, и вполне мог периодически сам о себе позаботиться, так что няню со стороны решили не нанимать. Правда, «периодически» переросло в «постоянно» очень быстро и десятилетнему Богдану пришлось осваивать премудрости ведения хозяйства, готовки, а, главное, ответственности. Он никогда не забывал выключить плиту, утюг, чайник, обогреватель. Всегда закрывал дверь на все имеющиеся замки. Научился прочищать засор в раковине, феерически отмывал любую грязь с посуды. Жалеть себя он не привык, да и мысли такой ни разу в голове не возникло. Наоборот, он считал, что такая самостоятельность — это скорее подарок, никто не допекает нравоучениями, а на родителей обижаться вообще глупо! У них важная работа, да и Богдан ни в чем не нуждался благодаря их стараниям. Так что, быстро наловчившись к самостоятельности, он даже удивлял отца и мать в редкие семейные посиделки какими-нибудь новыми блюдами при этом, не забывая довольно прилично учиться, ведь сам с детства мечтал стать хирургом, так что учебу запускать было никак нельзя. Когда Богдану исполнилось двенадцать, родился Степа. Второго ребенка в семье не планировали, только порадовавшись, что Богдан уже достаточно взрослый, чтобы самому о себе заботиться. Из-за маленького Степы Светлана Стоцкая была вынуждена на полгода уйти в декрет в разгар чего-то как всегда крайне важного на работе, в связи с чем у нее началась реальная депрессия от тоски по больнице-коллегам-конференциям, что в свою очередь негативно сказалось на здоровье. Она почти каждый день страдала головными болями и повышенным давлением, так что Сергей, видя мучения жены, смилостивился и быстро нашел няню для вечно орущего полугодовалого Степки. Света выбежала на работу на следующий же день после знакомства с новой няней. Хоть няня и находилась в доме Стоцких почти круглосуточно, Богдан стал все чаще брать ребенка себе в комнату, то чтобы укачать, то поиграть с ним, то вообще забирал посреди ночи в свою кровать, если Степка орал и не мог подолгу успокоиться. Богдан оказывал на него воистину седативный эффект. Он чувствовал, что младший брат любит его, причем любит больше всех. Когда младшему исполнилось два года, няня приходила только пока Богдан был в школе, а когда у Степки прозвенел первый в его жизни звонок на линейку и он торжественно, сияя как пятак, стал первоклашкой, необходимость в няне отпала окончательно. Хоть Богдан уже учился на втором курсе меда и был загружен по самое «ни магу», он всегда успевал забрать младшего из школы, накормить и даже проверить уроки. Неудивительно, что для Степы старший брат был самым важным человеком в жизни. Родителей он тоже очень любил и скучал, когда подолгу не видел, но для него главным оставался Богдан. Его любимый старший брат. На первое сентября в восьмом классе впервые за несколько лет Степу отвозили родители. Богдан был этому безумно рад, так как у него начиналась ординатура, и пропустить встречу с куратором он никак не мог, но при этом ни за что не отправил бы мелкого на линейку одного! Так что родители именно в тот год решили проявить свои обязанности как нельзя кстати. И как раз в этот злополучный день он потерял обоих родителей и чуть было не потерял Степку. Авария. Машину занесло на мокром асфальте, несколько раз крутануло и вынесло на встречку. В Вольво Стоцких влетел Форд. Родители погибли на месте, водитель другой машины скончался в больнице в тот же день. А вот Степка выжил. Он был в реанимации две недели. Разрыв селезёнки, перелом ноги, внутреннее кровотечение, сотрясение мозга. Диагнозов было много. Очень много. Слишком много для тринадцатилетнего мальчишки. Богдан даже не мог думать о смерти родителей, не мог горевать и предаваться отчаянию, так как мысли его были заняты только младшим братом, борющимся за жизнь. Богдан впервые за те страшные две недели нормально заснул, только когда Степу перевели из реанимации в обычную палату. Младший Стоцкий выкарабкался и шел на поправку. Так они остались только вдвоем. — Так, ну и что ты там мне купил, мелочь? — Эклеры! Тонну эклеров! — Степка показал на увесистую коробку с любимым Богдановым десертом на столе. — Ну, порадовал брательника! — расплылся в улыбке Богдан. — Эээ, что на столе-то стоят, надо в холодильник убрать, чтоб холодненькие были. А по какому поводу решил меня побаловать? Колись, малявка! Натворил что? В школу вызывают? Два получил? — попутно с перечислениями Богдан убрал в холодильник десерт, достал кастрюлю со вчерашними макаронами по-флотски и две тарелки. Он даже не спросил ужинал ли Степа, так как знал, что в любой день, кроме тех, когда у Богдана были ночные дежурства, младший никогда ужинать без него не будет и всегда дождется, как бы сильно не хотел есть. — Не, что ты! Я ж прилежный ученик, как я мог так низко пасть… — лыбясь отвечал Степа. — Просто девчонка от меня залетела, ее родители требуют тебя на ковер для разборок как моего единственного родственника! У Богдана открылся и закрылся рот, а тарелка с макаронами так и не попала по назначению в микроволновку, оставшись висеть в воздухе. — ЧЕГО????? — не найдя более никакого слова в лексиконе, проревел Богдан. — Хаха, не, ведешься как первоклашка, честное слово! — захохотал младший. — Да пошутил я! Рот закрой, а то у тебя это сегодня перманентное выражение лица, еще спазм челюсти заработаешь. Дурак, я ж это, не по девочкам. Видишь, какой огромный в этом плюс! Я никогда к тебе с такой воодушевляющей фразой не приду и разборки с родителями несчастной, опороченной девицы устраивать не придется. К счастью для Степы, Богдан не только принял его ориентацию очень спокойно, но и прямо сказал, что хочет быть в курсе его личной жизни, обещая не кривиться, что бы младший ему не рассказывал. Так что шутки про «Это» хоть и не часто, но возникали, не встречая на своем пути бурю непонимания и негодования, чего первое время сильно боялся Степа. — Капец, дурака вырастил! Шутка юмора удалась, придурь… Степа видел, что Богдан не только не сердится за невинный прикол, но и пытается скрыть улыбку за сурово сдвинутыми бровями. И эта борьба с не слушающимися мимическими мышцами лица придавала крайне комичное выражение физиономии этого почти двухметрового викинга. — Не, сам виноват, что сразу подозреваешь во всех катаклизмах человечества! А мысли, что наоборот, что-то хорошее случилось нет, а? — и, не дождавшись ответа, продолжил. — Я, помнишь, в олимпиаде в начале осени участвовал? — Ну, помню, конечно! Первое место занял на программировании своем. — Ну да, — отмахнулся мелкий. — Так вот, мне из местного ВУЗа прислали сегодня письмо. Меня зачислил уже сейчас, прикинь, на факультет программирования со стипендией! И это в середине года, когда я еще и не думал о вступительных экзаменах! Ну как, здорово?! — Степка! Дурень! — Богдан схватил брата и скомкал в медвежьих объятьях. — Я так рад! Горжусь тобой! Надо отметить это дело! Может, в ресторан сходим? Друга своего возьми, этого, как его, Петю или Пашу, путаю его имя всегда. А можно и Миху взять с собой, он за тебя очень рад будет! Что скажешь, позвоним им? — Ты меня только душить для начала перестань, а то факультет получит максимум мое придушенное бренное тело, — еле прокряхтел Степа. Богдан разжал руки и выпустил мелкого на волю глотать кислород, продолжая при этом довольно улыбаться. — Слушай, идею я обязательно тебе припомню, но, может, сегодня дома, с макаронами и эклерами посидим? А я кинчик скачал, тот, который ты все посмотреть хотел. А вот как у тебя выходной будет, я даже спорить не буду! Пойдем отмечать, а? — Ой, ну ладно, в выходные, так в выходные, — Богдан за день был просто вымотан и быстро согласился, решив даже не спорить. Он продолжил начатое и запихнул забытую на столешнице тарелку с макаронами в микроволновку. — Только в эти выходные не отвертишься, понял?! — Да понял, понял, — с улыбкой до ушей ответил Степа. Сам бы он и сейчас охотно сходил куда-нибудь, тем более что повод был действительно стоящий, но он точно знал, что Богдан очень устает на работе. Особенно в последнее время, когда на него навесили уйму новых обязанностей, да и он собрался статью какую-то публиковать в медицинском журнале. Где-то год назад молодого и перспективного хирурга, работающего в самой заурядной больнице, заприметили и сразу пригласили на должность заведующего хирургическим отделением крупной частной клиники. Такой интерес, при сотне других более опытных кандидатов, был обусловлен множеством качеств, которых у Богдана было в избытке. Он никогда не боялся брать самых тяжелых, самых сложных и запущенных пациентов. К тому же, еще со школы, в любом коллективе он становился негласным лидером, окутывая всех окружающих магическим влиянием своей силы и уверенности. Ну и до кучи он как рентгеном «просвечивал» своих коллег, буквально за считанные минуты наблюдения, выявляя все сильные и слабые стороны врача, точно зная, стоит ли брать того в свое отделение или нет. С его мнением всегда считались, несмотря на достаточно молодой возраст, в своих наблюдениях он практически никогда не ошибался. Упустить такого, было бы настоящим преступлением для лучшей частной клиники города, отсюда и столь щедрое предложение. Кандидатуру Богдана приняли единогласно на совете директоров клиники. Обсуждение заняло не более пяти минут. Так что Богдан уже год как работал денно и нощно, не жалея себя. Цвету его кругов под глазами от вечного недосыпа можно было присваивать имя автора и обозвать как-нибудь вроде «богдановый» цвет. Степа жалел брата и точно знал, что не ресторан, а сон ему сейчас нужен больше всего на свете. Они поужинали и перебрались в гостиную на большой диван смотреть кино, заботливо скаченное Степой. Перед ними, на журнальном столике-мизинцеотшибателе, стояла коробка с холодными эклерами и две гигантские кружки с чаем. Идиллия. На самом деле за сегодняшний день произошло не только это воистину прекрасное событие, которое уберегало нервные клетки Степы от разрушения на волне всеобщей паники при поступлении в ВУЗ. Была досадная мелочь, огорчившая его в этот день, как и почти в каждый за последние два месяца. Чадов уже не просто достал своими ухаживаниями. Это реально начало переходить всяческие границы, и теперь все происходящее больше напоминало преследование и домогательство. Сегодня у себя в рюкзаке после второго урока, Степа обнаружил коробочку с сотовым, на которой помимо известного надкусанного логотипа была приклеена записка «Давай встретимся. Твой О.» Сука, как же он достал! И как только в школу попал, мало того еще и нашел класс и даже отрыл на одной из задних парт именно Степкин рюкзак! Степа всегда был добрым мальчишкой и первое время старался вежливо отделываться от ухаживаний неизвестно откуда всплывшего парня. Но когда вежливые, но четкие отказы так и не возымели действие на преследователя, Степа начал посылать уже более жестко, а потом и вовсе стал игнорировать, стараясь сбегать с последнего урока или наоборот задерживаться еще на часик в школе, чтобы его нельзя было вычислить по расписанию. Тогда-то и начались эти навязчивые подарки: от скромных до довольно-таки дорогих. По возрасту парню можно было дать лет двадцать пять, так что где-то пересечься ранее с самим Степой он никак не мог, да и знакомым Богдана тоже, скорее всего не был, тот был старше. Откуда образовался этот кадр, Степа узнал совершенно случайно. Спустя почти месяц домогательств, о которых он категорически не желал рассказывать Богдану, зная, что тот устроит настоящий кипишь, да и негоже взрослому парню бегать при любой проблеме к старшему брату, Степа увидел своего преследователя на школьной парковке. Сначала он подумал, что ненормальный парень уже обнаглел и приехал к нему перед уроками. Только испорченного с утра настроения не хватало, особенно перед намечающимся диктантом. Но, приглядевшись, оказалось, что тот сидит в машине не один. С пассажирского сидения припарковавшейся буквально секунду назад белой Тойоты, вышел худой светловолосый парень и направился к воротам школы. В нем-то Степа и узнал мальчишку из параллельного класса. Звали его Илья. Запомнил и имя, и самого парня только потому, что их довольно часто путали, даже несмотря на разный цвет волос. Оба примерно одного роста и телосложения, с «девчачьими» чертами лица, пухлыми губами и большими глазищами, только у одного зелеными, а у другого серыми. Разным был, по большей части, цвет волос. У Ильи они были светлые, почти белые, и так же все время находились в художественном беспорядке. Степа слышал, что и Илью в школе тоже периодически шпыняли и даже, был слух, зажимали по углам парни. Девчонки же только подливали масло в огонь, называя его не иначе как Люсик. Самого же Степу если и доставали, то в основном словесно (не считая того случая двухгодовалой давности в подъезде его собственного дома), так как почти каждый в школе хоть раз, да видел Степиного брата, который навевал благоговейный ужас на любого в радиусе видимости. Так что никто ни за какие деньги не согласился бы стать объектом гнева Стоцкого старшего. На самом деле их с Ильей за братьев можно было принять с большей охотой, чем его и Богдана, который возвышался над всеми как несокрушимая скала. Вот так и выяснилось, что извращенец-преследователь Чадов мог его заприметить в Степиной же родной школе. А то, что тип на Тойоте — брат Ильи, а не юный папа/ухажер/водитель, он под шумок выяснил там же у школьных ворот, просто ткнув пальцем в белую машину кому-то из своих одноклассников и получив сразу все интересующие его сведения, включая, естественно, фамилию, логично, такую же, как и у Ильи. Олег был довольно привлекательным парнем. Темноволосый, сероглазый, с ямочкой на подбородке. Высокий, правда немного ниже Богдана будет, спортивный, одевается хорошо, стильно, но не лежала у Степы душа к этому Олегу и все тут. Ему уже несколько лет нравился совершенно другой человек. И, хоть те отношения изначально были обречены на провал, даже нет, они были вообще абсолютно невозможны, тем не менее, привлекательнее от этого Олег для Степы не стал. Одно от Чадова хотел Стоцкий младший — чтобы тот его оставил в покое! Вот с этим как раз образовались сложности. Подхватив свой рюкзак и коробочку с дорогим гаджетом, Степка направился к расписанию, вычислять кабинет следующего урока у «В» класса, в котором учился Илья. Остановившись на пороге класса, похожего на все другие, не слишком разительным отличием которого были разве только листочки с английскими буквами, висевшие стройным рядом на пожелтевших шторах, Степа сразу узрел растрепанную светлую макушку, лежащую на парте последнего ряда в огромных наушниках. Степа подошел и постучал в изрыгавший музыку пластик. Парень вздрогнул и поднял глаза. Рукой он сдвинул наушники на шею и музыкальные хрипы чего-то тяжелого стали слышны более отчетливо. — Чего тебе? — без лишних предисловий, но и без какого-то особого оттенка эмоций спросил Илья. — Вот. Брату своему передай, — и положил на парту коробку с телефоном, правда, без записки, которая недавно познакомилась с мусорным ведром. Сплетен и так хватало, без любовных посланий от мужиков. Илья сначала открыл было рот, чтобы сказать что-то, но тут же его закрыл, тяжело вздохнул и просто кивнул головой, убирая коробку в свой рюкзак, подальше от любопытных глаз. Степа не рассказал брату об этом, как не рассказывал вообще о Чадове и какой-то его мании преследования. Он все же считал, что проблема решится сама и Олег отстанет от него, осознав полный бесперспективняк на взаимность. А брата всяким бредом расстраивать не хотелось, тем более, он так уматывается на работе, что, наверное, сам уже и не помнит, когда у него был не то что роман, а хотя бы просто секс. С таким расспросами Степка к Богдану, конечно, не лез, но старался как мог разгрузить этого бедолагу в быту и уж точно избавить его от переживания за младшего, особенно на личном фронте.