Фигуры из папье-маше

Илья сглотнул, ставшую вдруг вязкой, слюну, пару раз нагнал с силой кислород в легкие и, наконец, решился постучать. — Чего? — раздался раздраженный голос брата. Илья открыл дверь в кабинет и медленно зашел, ступая так осторожно, будто ожидал, что сейчас на него кто-то кинется из-за угла. Олег оторвал взгляд от каких-то бумаг, рассортированных на столе в хаотичные стопки, и посмотрел на брата. — Ну и что тебе надо? Не припоминаю, чтобы дал разрешение войти, — Олег, хищно оскалившись, смотрел на робко трущегося у двери брата. Илья даже не планировал хоть что-то на это отвечать, он просто хотел побыстрее уйти и, при самом хорошем раскладе, мечтал вообще брата больше никогда в жизни не видеть и не слышать. Ранее полученная Ильей коробочка с телефоном легла на письменный стол, поверх бумажек. Олег непонимающе уставился на нее, все еще не до конца соображая, что тут делает подарок, предназначенный Степе. — Вот. Тебе просили передать, — Илья тут же развернулся, вознамерившись уйти, причем, чем быстрее, тем лучше, но оклик брата заставил его прикипеть ногами к полу. — А ну стоять! Какого хера ты мне это принес, а? Не, откуда ты это взял вообще? Отвечай, я сказал! — при этом Олег соскочил со своего удобного кожаного кресла и в два шага оказавшись рядом с Ильей, схватил его за волосы и заставил повернуть лицо на себя. Страх. В глазах парня был страх. Он знал, что за этой вспышкой гнева сейчас последует. Силы были не равны. Илья вцепился в руку брата, пытаясь отодрать ее от своих волос, но тщетно. На глаза навернулись слезы, но не от обиды, не до нее сейчас, а от боли из-за схваченных в стальную ловушку кулака светлых прядок. Олег резко дернул брата так, что тот заскулил и, направляя за одни только волосы, кинул его животом на холодную поверхность стола, прямо на разметавшиеся бумажки. Локтём он прижал слабо трепыхающееся тощее тельце к ровной поверхности, попутно задирая на нем рубашку и спуская мягкие трикотажные штаны вместе с бельем, оголяя такие соблазнительные маленькие, упругие ягодицы. Затем он быстро расстегнул на себе ремень и вынул его из петлиц с резким характерным свистом. — Не надо… ну не надо… пожалуйста! За что? — Илья шептал в стол, понимая, что слова не дойдут до брата, даже если он будет их выкрикивать в рупор. — Заткнись! — хлесткое слово пришлось на ягодицы в паре с обжигающей кожей ремня. Горячо. Резкая боль. Прилила кровь. По новой. Горячо. Олег бил со всей силы, выплескивая свое раздражение. После третьего удара, Илью можно было уже не держать, он тряпичной куклой валялся на столе, только дергаясь при каждом новом ударе. Не сопротивлялся, не кричал. Знал, что бесполезно. Рука устала сегодня довольно быстро. Сколько получил брат? Пять? Десять ударов? Не важно. Олег, тяжело дыша, отошел от тела, исполосованного им в очередной раз, и начал вдевать ремень назад в шлевки. — Ну и че ты тут разлегся? Пошел отсюда! Девка, — последнее слово он выплюнул с горечью, специально выделяя, чтобы сильнее задеть Илью. Брат дернулся. Он ненавидел это слово. Оно больше, чем что бы то ни было, ранило его. Куда сильнее ремня. А еще он ненавидел брата. Даже сильнее этого слова. Илья сполз со стола на пол. Попытка встать увенчалась успехом только с третьего раза. Спину и ягодицы пронзила боль. Надеть домашние штаны было вообще настоящей мукой. Грубая ткань обжигала кипятком при малейшем движении. Опять сегодня придется спать на животе. Илья доковылял до двери и, даже не обернувшись на брата, который заново начал сортировать разлетевшиеся документы, покинул эту камеру пыток. Илья и Олег были родными братьями, но никогда особо не ладили. Сказалась разница в восемь лет. Интересов общих у них также не наблюдалось. Задиристый, наглый Олег и тихий, спокойный книжный червь — Илья. Всю начальную школу Ильи, Олег стебал брата за любовь к книжкам и полное отсутствие интереса к спорту, называя его то задохликом, то ботаном. Когда старший Чадов закончил школу и начал работать, он благополучно забыл о младшем тщедушном брате и не доставал его подколами ни по поводу хрупкой внешности, ни по поводу увлеченности книгами и учебой. Зато когда Илья заканчивал восьмой класс, мать попросила Олега, давно уже живущего отдельно, забрать младшего братика к себе на поруки. Причина этой просьбы была до идиотизма проста: отец семейства пил в последние несколько лет просто по-черному. С работы его выгнали, и мать одна вкалывала, чтобы муж и младший сын не умерли с голоду. Олег мать любил, поэтому согласился, понимая также, что основная причина этой просьбы — не дурное влияние на сына со стороны алкоголика-отца, а дикая нехватка денег. Сплавив младшего, на один рот в семье стало меньше. Уже проще существовать. Весь девятый класс Илья жил у брата и старался никак его особо не стеснять. Благо, отдельная комната в довольно просторной квартире это позволяла. На летних же каникулах, предшествовавших десятому классу, когда большую часть времени он проводил дома, зарывшись в книги, Илья начал замечать, что теперь уже сам брат его сторонится. Тот стал часто ночевать где-то, пропадать сутками на работе, да и вообще складывалось впечатление, что старший Илью всячески избегает. Причина вскрылась неожиданно. Лопнула как нарыв с гноем. Олег пришел пьяный с какой-то гулянки. Обычно он приходил уже, в принципе, протрезвевшим под утро, хоть изрядно помятым и с убойным перегаром, но не в этот раз. Надравшегося до такой степени брата Илья видел впервые. Тот узрел тонкую фигурку, проплывающую из кухни обратно в спальню, и не выдержал. Олег схватил брата за шею и как на поводке потащил трепыхающегося Илью в ванную. — Сученыш! Ты понимаешь, в кого превратился, а? На, смотри! Видишь? Не, ты видишь? — орал он совершенно бессвязный, не имеющий смысла бред заплетающимся языком. — Посмотри на себя? Нравится? Ты — больной! Тебе нравится? А? Ну, отвечай! Илья смотрел в две плошки на свое отражение, на обезумевшего брата, обратно на себя, на него. Он вообще не понимал, что Олег от него хочет услышать. Он просто был жутко напуган такой внезапной вспышкой гнева. — Ты — девка! Девка! Девка! Понимаешь?! Как с тобой жить, а? Скажешь? Молчишь? Молчи! На себя посмотри, ты же урод, а не парень! Парень не должен быть таким, чтобы его трахать хотелось! — и шибанул со всей дури лбом по ровной глади зеркала. Шибанул так сильно, что зеркало разбил. Разбил головой брата. И голову брата тоже разбил. В кровь. Отшатнулся и в пьяном угаре, бормоча что-то неразборчивое под нос, поплелся к себе в спальню, где и отрубился, не дойдя до постели, прямо на полу. Илья скатился на пол, не мигая, глядя в одну точку. Его трясло. Рукой он коснулся кожи на лбу и машинально поднес к глазам. Пальцы измазаны красным. Поднявшись на негнущихся ногах, он ополоснул лицо, смотря, как вода окрашивается в розовое, а в раковину через равный промежуток времени стекают малиновые зернышки крови. На уцелевшей части зеркала, которое контужено висело над раковиной, он увидел свое бледное лицо с размазанной алой кляксой на лбу. Картина экспрессиониста. Слова пьяного брата задели намного больше, чем разбитый в кровь лоб. Они резали по живому, доставая до самого дна души. Илья и сам видел себя. Каждый день. В зеркало он вообще смотреть не любил, но достаточно было косых взглядов девчонок в школе и улюлюканья ребят, называющих его «наша принцесса». Жесткие подколы из серии: «Свали в женскую раздевалку, нечего парней развращать» или обидные прозвища — Люсик или Люсечка. Он и правда был похож на девушку, высокий чистый лоб, большущие серые глаза с густыми ресницами, прямой аккуратный нос и пухлые губы. Ноль растительности на лице и теле, даже брови и те довольно изящные, не мужские. Он всегда одевался во все нарочито широкое, темное, никогда не носил вещи по фигуре, только безразмерные футболки и толстовки. Но все это не придавало ему хоть каплю вожделенной мужественности, наоборот, только подчеркивало хрупкость. А теперь еще и брат. Больно. Очень обидные слова он выплюнул Илье в лицо, не скрывая желчи. Но он не стал анализировать, списав все на пьяный бред и нелюбовь брата к женоподобным парням, которых тот называл только одним словом — педики. Правда, все равно, на задворках сознания проскользнула червяком гадкая мыслишка, выдернутая из контекста одной жуткой фразы, сказанной братом. «Трахать хотелось». Нет, думать нельзя, анализировать тоже. Просто Олегу стыдно, что его родной брат, живущий на его территории, похож на непонятно кого. Только и всего. Сорвался по пьяни. Но на следующий день, пока Олег отсыпался, Илья все же позвонил маме и, сказав, что очень скучает без нее, попытался выторговать возвращение домой к родителям. Далее он выслушал долгий и пространный монолог, суть которого сводилась к одному: «Нет, домой ты вернуться не можешь, живи с братом и будь ему благодарен. Без тебя проблем хватает». А спустя несколько дней после того случая в ванной, Олег первый раз избил младшего брата. Это был первый, но, к сожалению, далеко не последний раз. Причину Илья сейчас уже и не вспомнит, она была, как и все другие после нее, просто высосана из пальца. Олег взрывался и поднимал руку на Илью не то чтобы очень часто. Порой, о существовании младшего он забывал на несколько недель, а то и пару-тройку месяцев, но потом все возобновлялось. В основном Олег брата порол ремнем, но иногда и просто бил. Кулаком в живот. Дальше в солнечное. Врезаться в податливую плоть. По лицу никогда, даже в приступе нереального гнева, когда глаза наливались кровью, а на лице начинали ходить желваки. Ведь дураком Чадов старший не был, так что визиты участливых преподавателей из школы или социальных служб были ему однозначно не нужны. А на видимые следы побоев естественно хоть кто-то да обратил бы внимание. Поводы для «наказания» были самые разные и при этом самые нелепые: от позднего прихода домой и двойки в дневнике до разбитой ненароком кружки или в запале брошенном слове. Только первые несколько раз Илья сопротивлялся. Он орал, кусался, брыкался, но силы были не на его стороне. Слишком худой и слабый в сравнении с высоким и сильным братом. Олег скручивал его узлом, стаскивал штаны и стегал кожаным, жестким ремнем, пока не уставала рука. После первых нескольких «воспитательных бесед» с Олегом, Илья понял, что сопротивление только добавляет ему страданий. Чем больше он вырывался, кричал, тем злее становился брат, тем больше получал Илья. Сделав этот вывод, он затаивался, замирал, уговаривая себя, что скоро все закончится. Так было немного легче. Всего один раз вместо назидательного ремня или крепких кулаков была ладонь. Но по неизвестной Илье причине, после того единственного раза, больше брат его так ни разу не «наказывал». Тогда, уже на третьем ударе, Олег оттолкнул несопротивляющегося Илью, да так, что тот рухнул на пол, зацепил торшер и снес его с корнем, разбив. С пола, Илья с ужасом смотрел на родственника, который был, казалось, абсолютно растерян и невменяем. Тот глядел на свою ладонь, еще недавно отхаживающую филейную часть собственного брата, а потом проорал, чтобы Илья убирался нахрен с глаз его долой. Повторять дважды не пришлось, тем более, что экзекуция в этот раз была очень быстрой и даже не такой травматичной как обычно, и парень пулей выскочил от этого садиста, желая убежать как можно дальше. Илья понимал, что может рассказать обо всем маме. А еще он понимал, что этим сделает только хуже. С детства он был очень сообразительным ребенком, как говорится, «развит не по годам». Сейчас он мог легко просчитать последствия своих действий, и, к сожалению, расчеты показывали, что удача будет явно не на его стороне. Единственное, что мог предъявить в качестве доказательства парень — это свое тело, исполосованное уродливыми рубцами. Но даже если мать поверит, что так измывается над ним родной брат, что уже сомнительно, то шансы попасть обратно в родительский дом вообще резко стремятся к нулю. Брат наверняка наплетет с три короба, а мать однозначно поверит. Не сможет не поверить, так как любит и даже, как всегда казалось Илье, намного больше его самого. Олег помогал матери деньгами, приютил младшего брата и просто не мог творить такое без «уважительной» причины, которая наверняка тут же найдется. Илья слишком хорошо узнал брата за те два с небольшим года, что они провели только вдвоем и точно мог сказать, что тот залечит матери, даже глазом не моргнув. Это еще хорошо будет, если «причина» побоев окажется адекватная. Ну, например, за плохие оценки или неподобающее поведение. Но скорее всего Олег сделает так, что мать вообще отвернется от младшего сына. Причем, сделает это легко: скажет, что Илья, например, употребляет наркотики или пьет. Все! Крики матери. Валерьянка и корвалол до кучи. Причитания о дурных генах. Причина разборок забудется на раз. Олег станет героем, спасающим младшего братика от пагубного саморазрушения, а сам Илья — подонком, алкоголиком, наркоманом и пропащим человеком. О возвращении в родные стены можно будет забыть, помощи ждать будет не от кого, а с разъяренным братом придется остаться один на один. Вывод: к матери идти никак нельзя. Рассказать учителям? Так это вообще начнется кошмар, причем для самого Ильи, которому еще нет восемнадцати. Тогда его, скорее всего, ждут призывно распахнутые двери детдома! Ведь мать не афиширует, что своего сына она сплавила, а этим однозначно заинтересуются социальные службы. Потом вскроется, что отец — алкоголик, брат — садист. Вуаля, да здравствует интернат! Нет, там от милого, смазливого мальчика, пусть и всего за несколько месяцев, вообще живого места не оставят, а то и чего похуже побоев сотворят. Остается только ждать совершеннолетия и уехать в какой-нибудь очень, очень далекий институт. С этой мыслью парень жил уже больше года, надеясь только, что брат в очередном припадке гнева, не забьет его до смерти. Буквально за три месяца до этой злополучной сотовой коробочки, которая привела к очередному припадку разъяренного садиста, Олег вернулся опять в сильном подпитье. Он зашел в комнату брата, изрядно шатаясь и заполняя воздух вокруг себя плотным слоем перегара, выволок спящего, ничего не соображающего Илью из постели и снова принялся орать на него и лупить. То, что брат кричал, Илья вообще понять не мог. Для начала, он даже толком не проснулся и просто потерялся в пространстве, когда сильные руки схватили его поперек талии и с силой сдернули на пол. Ну и до кучи, брат был настолько пьян, что вообще непонятно как держался на ногах и уж тем более, связной речи от него ждать было глупо. Мычания, междометия, более четко различимые маты. А потом он замолк, схватил Илью с пола и прилепил замершего, втянувшего шею в плечи парня к стене лицом. Прижал его своей тушкой и начал мять ему ягодицы сквозь ткань трусов, потом перешел на грудь и стал подушечками пальцев гладить соски, схватил растрепанные со сна волосы в кулак, оттянул голову назад и хотел было поцеловать в такие нежные, манящие, пухлые губы, но Илья в эту самую секунду, напуганный, как никогда раньше, не нашел ничего лучше, как сильно ущипнуть брата в пах. Тот отпрянул и зашипел от боли, глядя так, будто сейчас убьет, а перепуганный парень забился в угол, ожидая продолжения и боясь пошевелиться. Тут в глазах брата-садиста промелькнуло какое-то подобие разума, он посмотрел на вжавшегося в стену мальчишку, на свой, стоящий колом, член, развернулся и вылетел из комнаты, долбанув дверью. Илью трясло как в припадке эпилепсии. Он так и не смог заснуть, провалявшись на кровати и вздрагивая от каждого шороха за дверью. Он очень боялся, что брат сейчас придет и продолжит начатое. А то, что именно хотел сделать Олег в этот раз, было и дураку понятно. Оказывается, побои были не самым кошмарным из того, что мог сотворить с парнем этот изверг. Значит и причина побоев была намного глубже неконтролируемой агрессии брата. Изначально Илья решил, что так Олег просто выплескивает свое раздражение, накопившееся на работе, да и сама необходимость существовать рядом с нелюбимым родственником не добавляла радости в жизни. Ту фразу, что резанула его слух тогда в ванной, фразу, которая была сказана, казалось, в прошлой жизни, Илья ни разу не вытаскивал из закромов памяти. Хотя, именно эта фраза, как оказалось, уже тогда все могла объяснить. Олег хотел собственного брата. А «воспитательная» порка была своего рода катализатором, дабы не сорваться. Вот почему брат не смог вместо ремня использовать ладонь. И в тот единственный раз сам готов был спасаться бегством. Такой физический контакт был бы слишком интимным, пошлым. Олег понял, что сейчас не сдержится. Он был трезв и быстро свернул «наказание», чтобы не совершить непоправимое. Изнасилование, инцест, однополый секс. Все это время Олег душил в себе желание сотворить все это с младшим братом. Правда, душил как-то по-зверски, жестоко избивая. Причем, судя по не проходящей, а только усиливающейся агрессии, винил он в своих желаниях не себя, а Илью. Олег никогда не считал себя больным и неправильным. Он считал ненормальным фриком младшего брата. Это из-за его ненормальности Олег возжелал Илью. В целом, он считал даже, что делает доброе дело, наказывая того, кто несет в этот мир, а главное в его собственную жизнь, разврат и низменные гнилые мысли. По-хорошему, Илью нужно вообще убить или изолировать в каком-нибудь дурдоме, но мать слишком сильно будет переживать, а ее он любит и ценит. Приходилось действовать по-другому. Страхи Ильи, к счастью, не оправдались. На следующий день, Олег вел себя как ни в чем не бывало, а спустя несколько дней с той злополучной ночи, как обычно выпорол ремнем и прогнал «девку» прочь. Пару недель спустя, мать вытащила Олега на вручение наград за олимпиады в школу к Илье. Олег идти не хотел, но настойчивые уговоры матери возымели действие. Для Ильи было вообще мучением видеть брата помимо дома еще и в собственной школе. На самом деле мать не стала бы так рваться на обыденную линейку, где участникам различных олимпиад, прошедших в октябре, вручали разноцветные глянцевые бумажки-награды, но ее мучила совесть за то, что она так легко скинула Илью на попечение старшего сына и даже, надо сказать, неделями забывала ему звонить. Ну, а Олега она потащила туда же только для того, чтобы он не думал, что ей абсолютно безразлична участь младшего и она рада была от того избавиться. Где-то раз в полгода их мать пыталась изобразить подобие семьи и уговаривала, например, либо отметить день рождения Ильи втроем (от чего сам именинник был в ужасе), либо сходить на подобное этому школьное мероприятие. Тогда, в толпе одариваемых одиннадцатиклассников, среди которых был его ненавистно-желанный брат, получающий награду за второе место в олимпиаде по русскому языку, Олег увидел тонкую фигурку парня с русыми, взъерошенными, волосами. Он понял, что уже минуту неотрывно смотрит на парнишку, так похожего на его родного брата! Да, они на самом деле были похожи. Конечно, лица разные, спутать невозможно, но в целом… Тонкая, точно такая же хрупкая фигура, оба большеглазые, с пухлыми губами и аккуратными чертами лица. Один светлый блондин, другой с более темными волосами. Олег почувствовал, как у него потеют ладони и сладко тянет в паху. Напротив него стоял не просто симпатичный парень, там, на сцене, стояла вседозволенность. Тут не было табу, не было общей крови. Здесь можно было выплеснуть наконец так долго сдерживаемые желания. Как он раньше об этом даже не подумал! Ему нужна замена Илье. И она сейчас стояла прямо перед ним. Уже по окончании церемонии, когда все расходились по домам, Олег снова нашел в толпе «своего» мальчика. Правда, стоял он с очень заметным, даже издалека, мужчиной. Высокий, накаченный, с подобной Олегу фигурой, только был он еще выше, явно выделяясь на фоне толпы, шел и весело болтал с тем самым русоволосым парнем. Тот же, активно жестикулируя, отвечал и посылал великану самую теплую и солнечную улыбку. Интересно, кто этот мужик? На отца не похож, слишком молодой, не больше тридцати, а может даже и ровесник самого Олега. Брат? Дядя? А если любовник? Эта мысль ему не понравилась. Нужно срочно выяснить все про этого паренька и его спутника. В целом, это будет не трудно, класс он знал, так как на церемонии первыми награждали учеников из класса «А», когда он и обратил на парня внимание. Правда, имя благополучно прослушал, но это ничего, и так узнает. Надо бы расписание сфотографировать. Пригодится. После той линейки Олег навел справки и узнал, как зовут «его» парнишку — Степан Стоцкий, и даже успел попытаться с ним познакомиться и пообщаться. Не раз, причем. Но парень был кремень и всегда вежливо, но твердо отвечал, что знакомиться с ним не намерен, разговаривать тоже, а уж идти куда-то — тем более. Олег даже пытался подкупить парня подарками. То диск с дорогой компьютерной игрой, то стильную футболку с вышитым крокодильчиком притащит, но от всего Степа отказывался, даже не взглянув на подношения. Чем больше Олег отчаивался сдвинуть дело с мертвой точки, тем больше росло его желание заполучить парня. То, что мужчина, который был со Степой, не его любовник, Олег тоже выяснил. Их семьи были похожи даже больше, чем просто двумя милыми, смазливыми мальчиками. Это оказался его брат, с которым Степа так же жил, как и Олег с Ильей, правда, родителей у них не было. Какой-то несчастный случай. Даже жили всего в паре кварталов друг от друга и оба в хороших, почти элитных домах. Еще Олег выяснил, что этого старшего брата зовут Богдан и работает он ни много, ни мало, заведующим хирургического отделения в крупной негосударственной клинике. Адрес, по которому жил Степа, у Олега был, но прийти к нему домой он не решался, опасаясь наткнуться на Богдана. Тут надо было действовать осторожнее. Вот только ситуация с сотовым вывела Олега из себя. Он столько сил приложил, чтобы пройти в школу (благо, он родственник одного из учеников и прошел под предлогом посещения завуча), затем нужно было не только найти нужный класс (ну, расписание в помощь), но и самое трудное — уговорить одного из одноклассников Степы, дав сотку, незаметно положить подарок в его рюкзак. И что в итоге? Каким-то образом, Степа прознал, что Олег — брат Ильи, а это само по себе уже плохо, а затем вообще пошел и передал через младшего коробку с выстраданным телефоном. Так что теперь Илья, во-первых, знает, что Олег клеит парня, который учится с ним в одной школе, ну, а во-вторых, вполне может догадаться, почему он приметил именно Степу. Он точно догадается, без сомнения, почему его старший брат обратил внимание на так сильно похожего с Ильей Степу. Выплеснутая на Илью ярость за несостоявшийся подарок, которая, кстати, случилась впервые со дня той линейки, не остудила гнев Олега. Он был на грани срыва. За соседней стеной в своей комнате приходил в себя растерзанный брат, но к нему было нельзя. Ни в коем случае нельзя было сейчас приближаться к нему. Если он не найдет способ справиться с взрывавшимся внутри гневом, то точно натворит глупостей. Олег набрал номер одной частной клиники, узнал то, что его интересовало, затем быстро оделся и вышел из квартиры, прихватив бутылку коньяка и маленькую бумажку, спрятанную в недрах стола с адресом дома, находившегося всего в паре кварталов от его собственного.