Тамбовский волк

      Вера на секунду зажмурила глаза, соображая, куда она сама спрятала бы эту вещь. На месте Игоря. Видимо, Оксанку тут удерживали не по её воле, и она, скорее всего, страдала от этого. Ломали её эти деревянные стены, удерживающие внутри тепло людского жилища. Не пускали внутрь по ночам таинственный холод её родного, пугающего живых, древнего и скрытого мира Нави. А Игорь всё не мог отпустить, или не хотел, но скорее — просто не было у него на это сил. И она сама не могла уйти. Почему? Вера повела глазами в сторону, бездумно скользя по окнам, тюлевым занавескам из грубой нити. Цепляясь взглядом за пучок пахучего донника, затем — за вырезанную из журнала выцветшую картинку, приколотую ровнёхонько в углу. И тут она замерла на секунду. «Мадонна Конестабиле, Рафаэлевская, кажись…» — взгляд скользнул уже дальше, оценивая маленький букетик жёлтого дикого бессмертника под репродукцией. Божья травка — так её звала Верина бабка Поля. Этим диким сухоцветом частенько украшали Красный угол в избах, клали под иконы. Память услужливо предоставила воспоминание из детства: бабушка, улыбаясь ей сверху, почти с самого небесно-голубого потолка, аккуратно пристраивала связанные в букетики сухие цветы под иконы, а деревянная лестница тихонько поскрипывала под нею. А маленькая Вера, ухватившись влажными от волнения руками за ступеньки, была уверена, что это только благодаря её поддержке бабушка не падает, а как будто парит там, под самым потолком прохладного сине-голубого цвета, рядом с иконами. И она даже сейчас улыбнулась своей детской наивности. Стоп. Это же не просто картинка из журнала, а изображение христианской иконы. Даром, что католическое, а всё то же — не полезет к ней Оксанка, не положено ей. Вера медленно пошла туда, и, придерживая дрожащими пальцами репродукцию, приподняла тонкий листок. Атласная лента, тихо шурша, вывалилась оттуда, размотавшись и мягкой пружиной соскользнув на пол. В коридоре тут же завозился волкособ, неожиданно громко и звучно рыкнув. — Всё, я нашла её, Грек! — она осторожно подняла скользящую в пальцах материю, наскоро сворачивая её. — Ты же пойдёшь со мной к речке, да? Казалось, сейчас во всём мире не было никого для неё роднее этого лохматого и сильного существа с бесконечно умными и печальными глазами. И Вера, выйдя в кромешно тёмные сенцы, присела и поцеловала пса во влажный нос, который он тут же ловко вывернул, и пристроил тяжёлую, пахнущую влажной шерстью морду на Верино плечо. Да, он пойдёт с нею. И вместе с Греком — теперь ей нечего бояться. Вера счастливо засмеялась, быстро обняв огромного волкособа и тут же отпустив.

***

      Они шли по лесу вместе — Грек впереди, а она сзади и слева от него. Он не спешил, а если и забегал вперёд, то останавливался, и, повернув морду, ждал, когда Вера его догонит. Вера шла, почти не спотыкаясь, каким-то шестым чувством ощущая в темноте преграды и помехи на пути. То ли ей передалось волчье чутьё Грека, то ли облегчение от благополучно завершающейся миссии по спасению Маринки придавало сил. Ночь теперь не пугала, лес и ночной холод стали терпимыми и знакомыми, как будто однажды она уже была здесь в такое время. Сами шаги по толстому влажному опалу хвои были другими — не такими, как днём. Дневной свет освещал много лишнего и привлекательного, за что неизбежно цеплялся глаз, а сейчас оставалась самая суть. Древний, всезнающий лес жил своей настоящей, скрытой от людских глаз жизнью, и каким-то чудом у них с Греком получилось стать частью этого волшебства. Всепроникающая влажность делала ночной воздух плотным и пахучим; запахи мокрой хвои, цветущих трав с лугов и всё приближающейся реки тревожили. Как будто она вот так, ночью, вдвоём с полузверем, уже шла куда-то. Или это ей снилось… Сбоку что-то промелькнуло среди стволов; еле ощутимое, более светлое, чем сама ночь. Но страшно не было. Вера как будто понимала, что магия вокруг всё равно возьмёт своё, а их с Греком никто не тронет. Была безлунная, бархатная летняя ночь, и сама Вера стала её частью, и бояться было отныне нечего. Словно темнота и запахи ночи проникли внутрь, в её голову и мысли, и от этого наступила удивительная ясность. Как же бояться того, чего в достатке есть в тебе самом? Давно забытое, уснувшее до времени ожило внутри, распускаясь, как ночной цветок дикого папоротника… Обрыв реки просветлел полосой звёздного неба, и ожили лягушки, начав свою песню где-то с далёкой высохшей старицы и затихнув рядом. Глубоко вдыхая воздух, ощущая, как по согревшимся ногам струится сила, желание идти дальше и дальше, Вера остановилась. Грек был рядом, он придвинулся ближе и быстро посмотрел на неё снизу, тут же встряхнувшись. Внизу, под высоким берегом, тихо плескалась вода, и, казалось, она была ещё чернее, чем самые глубокие тени леса на противоположном берегу. Вера вынула из кармана ленту, и она скользнула между её пальцев прохладным шёлком. Привязав её к ветке, подобранной тут же, она размахнулась и запустила это в чернеющую внизу, как будто смоляную воду. Что-то светлое промелькнуло на границе зрения, слева, метнувшись вниз — и тут же раздался всплеск. Грек, вскинувшись, издал странный, какой-то гортанно-тоскливый звук, припав на передние лапы. — Всё, всё, теперь она… — Вера хотела сказать «свободна», но замолчала на полуслове. Совсем рядом, отпрянув куда-то назад, Грек, отступая всё дальше, к лесу, глухо и раскатисто рычал на неё. А потом, совсем пропав в темноте, и там уже… плакал?! В темноте было не разобрать, но с ним явно было что-то не то. Собаки так не умеют, а уж волки — тем более. И тут догадка скомкала ход её мыслей, заставив замереть на месте. То, что было всё это время рядом, и охраняло её путь через лес — не было волкособом, и его звали совсем не Грек. — Я… Я тут подожду, — она не знала, что ещё сказать, и просто села на вмиг ослабевших ногах там, где стояла, не оборачиваясь. Где-то далеко, над тамбовским лесом, прокричала сова, и ей ответили с их стороны. Слева, вверх по течению реки, медленно светлело небо над ночным туманом, стелющимся над водой, и они оба ничего не сказали. Только под самое утро Игорь молча поднялся и, глубоко вздохнув, тихо сказал ей в спину: — Я бы сам не смог, спасибо тебе, — и они вдвоём помолчали, глядя на светлеющую реку, и никто из них не обернулся назад. Вера не стала отвечать, а просто кивнула. А потом, когда её плеча коснулась морда пса, прижалась к его лбу своим — и обняла его. К дому они вышли, когда совсем засветлело — птицы разрывались яростным и звонким щебетом, первые лучи солнца прошивали иглами тёплого света влажную дымку утреннего леса. Там их встретил Грек, ещё разгорячённый своими ночными приключениями. Он сразу же кинулся к своему хозяину в волчьем обличье, и, припав перед ним на передние лапы, тихо заскулил, почуяв его грусть. И Вера, только сейчас сравнив обоих зверей, с удивлением подумала, насколько же они разные. Только ночная темнота и волнение могли так обмануть её. Потом она вошла в дом, и только там, стянув с себя мокрые ботинки и куртку, поняла, насколько устала и замёрзла. Упав на ту же самую кровать, на которой уже когда-то провела одну ночь, она тут же заснула.

***

Ярослав с самого утра сорвал телефон. Когда она наконец ответила, не открывая глаз, аж поморщилась от его громкого голоса. Они с Витьком уже вернулись к машине, и теперь он спешил рассказать, что гонял-то их до самого утра Грек, не подходя слишком близко, да ещё и с подветренной стороны. Вот они его и не почуяли. — Всё нормально, Ярослав, спасибо тебе, — Вера неразборчиво отвечала ему, всё ещё не проснувшись окончательно. — Не, у меня всё в порядке, я просто ещё сплю. — Так за тобой заехать? Ты где вообще?! — У Семёныча, на кордоне. — А? Чего? — он помолчал пару секунд. — Так давай я заеду, Вер. — Я… Я сплю сейчас, он потом меня сам отвезёт. Спасибо тебе, Ярослав, если бы не ты… — Так, я вечером, часов в десять, заеду, тогда и расскажешь. — Да, всё нормально… Он, не дослушав до конца, отбил звонок. И Вера, вмиг очнувшись и разлепив глаза, минут десять лежала, бездумно глядя в деревянный потолок с бликами отражённого света. А утро уже вовсю разошлось за окном. Цветные тени от листвы, пронизанной солнцем, играли на стенах и потолке, было тихо. На диване спал Игорь, тоже не раздевшись, или, скорее, как раз одевшись. Грек лежал тут же, на полу, вздрагивая во сне вялым ухом и шевеля впалыми боками от дыхания. Улыбнувшись, Вера привстала и с трудом стащила с себя через голову свитер, потому что в доме становилось нестерпимо жарко. Всё самое страшное осталось позади, и теперь им всем нужно было просто отдохнуть. Позже она позвонила Маринке, та сразу же взяла трубку и довольно-таки бодро сообщила, что пункцию ей брать не стали, не нашлось вовремя специальной иглы, в городских больницах вообще со снабжением было еле-еле. Как оказалось, в Маринкином случае, к счастью. Температура упала сама, и сыпь прошла. Вот проснулась утром — а её, сыпи, уже нет. Только зад очень уж сильно болит, кололи-то сразу два антибиотика, и с животом что-то не то, а в остальном всё в порядке. Улыбаясь, Вера ещё долго слушала её милую трепотню, отвечая невпопад и комкая в руках мятую сигарету. Дело уже шло к вечеру, проспала-то она почти целый день, а потом они долго говорили с Игорем. Вернее, почти совсем не говорили. Он ничего не стал ей рассказывать, ни про Оксанку, ни про себя, а она и не спрашивала. Да и зачем? Грек сам подошёл к ней и положил на колени тяжёлую морду, взглянув вверх не по-звериному умными глазами, а Вера, мгновенно покраснев, вдруг вспомнила, как ночью рыдала и обнимала… Да, совсем не Грека. И теперь, молча сидя под соснами на неструганом сосновом бревне, в тёплых лучах послеполуденного солнца, они молчали. Странная близость — как будто и пережито вместе много, а говорить уже совсем ни к чему. И разницы в возрасте почти не ощущалось. Вере всё хотелось обнять его, прижаться ко лбу мужчины своим лбом, как делала это ночью, но она, конечно же, не стала. — А что за старый крест, там, дальше, на берегу? — она махнула головой в сторону реки. — Там ещё венок кто-то оставляет. — Не знаю, давно дело было. Утопленникам их ставят, особенно если тело не нашли. Беда чья-то, а живым напоминание, ты лучше забудь про всё это, не надо тебе. — Он помолчал, щурясь на робкого при дневном свете комара. — Но венки сейчас с того берега носят, с тамбовского, а раньше и с нашего носили. Этот крест кто-то из старых кузнецов делал, работа ручная. — Он поморщился, не глядя на Веру и потёр лоб. — Уеду я отсюда, пожалуй. — Куда? — решившись, она всё же осторожно тронула его руку, и он тут же крепко сжал пальцы Веры, сразу же отпустив. — Подальше. На год-другой. Телефон у тебя есть мой, если что — звони, Вер. Ты прости, что тогда с коровой не выручил, не мог её отпустить ни на минуту от себя. Всё думал, что можно удержать, уговорить, да что там, — его губы сжались, — нет оттуда дороги обратно… Стало неловко, и Вера, стараясь не пустить слезу от щемящего, острого чувства невозвратности того, что ушло, тихо вздохнула. Солнце уже клонилось к закату, лёгкий ветерок касался листвы, и ленивая, сонно-прекрасная летняя действительность погожего дня после всех ужасов прошедшей ночи ошеломляла. Кажется, её первая, дурацкая и такая неловкая влюблённость, медленно и неотвратимо превращалась в обыкновенную, прозаическую и неожиданно трогательную дружбу… С мужиком лет на пятнадцать старше.

***

— Вот оно, как… — медленно и авторитетно кивая, тёть Нина вздохнула, стоя на пороге своего дома и щурясь. — Ну, совет вам да любовь, как говорится. — Спасибо, за советом, если что, сами придём, а пока никто не просил. — Семёныч хмуро глянул на неё исподлобья, ковыряясь в замке Вериной двери ключом. — Нужно сработанным маслом смазать, потом сделаю. Ну, давай, до завтра. Вера молча забрала ключи из его тёплых больших рук, и, кивнув Игорю, вошла в дом. Дверь закрылась, сразу отрезав золотистую предвечернюю улицу глухой темнотой душных, прогревшихся за день сенцев. За стеной тихо заурчал мотор машины, и Игорь уехал. Вскоре он собирался рассчитаться со ставки лесничего, и тогда… Тогда кордон опустеет, и весь лес на этой стороне будет свободен. Для Ярика и его друзей с Тамбовской стороны. Ну что ж, хоть кому-то будет хорошо. Вере, по сути, было на это плевать, как и Игорю. И теперь, пожалуй, следовало сделать перерыв. Она медленно подошла к рамке под стеклом, где на фоне пожелтевшего от времени ватмана были разложены фотографии бабки Поли, рано умершего деда-кузнеца, свадебные родителей, и даже карточка молодой тёть Нины. Кем была она, её бабушка Поля? Знала ли о том, что происходило вокруг? И почему так и осталась жить здесь, в Чашниково, на хуторе, давно похоронив мужа? Не было ли страшно или одиноко в доме на хуторе? «Я почти ничего не знаю о моей родной бабке!» — вот эта мысль вдруг сделала ей больно и ошеломила, заставив забыть все пережитые за последнюю неделю невзгоды. Тот мир, который окружал её сейчас, в Чашниково, череда невероятных событий и сказочных перевоплощений отступили на второй план. Но тем не менее, её бабка жила здесь, и всё это было частью и её жизни. Вера ещё по детству помнила, как злилась мать, что бабушка наотрез отказывалась ехать в город «доживать», как та говорила. Бабушка никогда серьёзно не болела, смерть настигла её совершенно неожиданно для всех. Приезжая сюда с родителями в детстве, Вера сразу бежала к друзьям, и так мало проводила времени дома. По вечерам они с бабушкой всегда говорили — но не о том, о чём бы она спросила сейчас. В основном — говорила внучка, а бабушка всегда готова была выслушать, успокоить и подбодрить. А сейчас — да она бы всё отдала за то, чтобы слушать только её — свою бабку Полю. Выдохнув, Вера провела рукой по пыльному стеклу, под которым были ещё бабкиной рукой заботливо выложены старые пожелтевшие фотографии. И на одной из них, самой маленькой и невзрачной, увидела девушку, чем-то похожую на неё саму. Это была совсем молоденькая Полина, и она не улыбалась, глядя прямо в объектив. А в её руках, выделяясь тёмным лохматым кружочком на фоне светлого платья, был сплетённый из трав и цветов венок, который та бережно держала перед собой. Вера нахмурилась, стараясь ухватить какую-то мысль, только что проскочившую у неё в голове, но та уже пропала без следа. Полина, вот как её звали, эту юную и тоненькую почти девочку, и родина её была не здесь, не в Чашниково. Как ей жилось тут? О чём она думала, когда долгие длинные зимы заметали дом почти под самую крышу снегами и бесконечными воспоминаниями о проходящей жизни? Старый буфет и шкаф были забиты бабушкиными книгами, но не чтением же одним она жила, да и не работой. Эта девушка на фотографии, кажется, была тогда ещё моложе, чем Вера сегодня, и именно в ней теперь таилась самая большая, неожиданная загадка. И здесь была волнующая и непостижимая тайна самой жизни, обыденность и таинственность которой открывались с новой стороны. Иногда старые, полузабытые тайны и должны оставаться такими, безнадёжно скрытыми в глубине и туманах прошедших лет. И воспоминание о том, как бабушка улыбается, глядя на неё сверху, держа в руках жёлтые бессмертники, снова заставило Веру улыбнуться. А, впрочем… Кажется, Ветров говорил, что к тому кресту ходит теперь кто-то с тамбовского берега, и если попросить Ярослава, то… Резко отступив назад, Вера тряхнула головой. Пожалуй, хватит. Только сейчас она вдруг поняла, как ей надоела кутерьма со всеми этими русалочьими проблемами. До поздних летних сумерек и приезда Ярослава оставалось совсем ничего, а она ещё хотела зайти к тёть Нине, чтобы та рассказала ей, что помнит о своей соседке. Вера вдруг вспомнила, как суетливо и поспешно Патрикеевна поправляет аккуратный платочек, и как весело и совсем не по возрасту отчаянно шутит и, бывает, смеётся. А ведь они с её бабкой были очень дружны — и всегда хоть и жалились друг на дружку за глаза, а случись что — не было у обеих подруги лучше, чем ближняя соседка. Теперь у Веры было много вопросов, и, кроме как тёть Нины, ответить на них уже было некому. Например, работал ли её дед в кузне по надобности или по призванию? Упав на жалобно скрипнувший диван, Вера широко раскинула руки, глядя в светло-голубой, белёный с синькой, потолок, который скоро закроет безупречно гладкий белоснежный гипсокартон. За окном, на улице, был слышен отрывистый писк синичек и шум ветра в старых вётлах, сипло прокричал петух. В голове стало пусто, тихо и спокойно. Как будто она, как в раннем детстве, прорыдала, не останавливаясь, где-то с полчаса, а потом вдруг угомонилась, засмотревшись на солнечные блики и позабыв саму причину горькой обиды. А лето, между прочим, ещё не дошло даже до середины. И от этой мысли стало так хорошо, и на неё неожиданно навалилось ощущение детского, безусловного счастья, почти невесомого и густого одновременно. Как вязкий, пахучий воздух в жаркий летний полдень, над сверкающей отражённым солнцем рекой.