Нужные слова

От омеги я отрываюсь только тогда, когда он уже что-то жалобно стонет, почти растекаясь в моих объятиях. Облизываю его губы, властно, почти жестко, а в ответ ловлю только затуманенный от желания взгляд. Мягкое, беспрекословное существо. Двери лифта открываются, и я подхватываю счастливчика на руки — до номера он сам точно не дойдёт. В комнате мягко опускаю, и парнишка — как его? Миша? Рома? Даня? — скромно потупив взор, начинает снимать куртку и ботинки. Ну да, ну да, меня всегда прикалывали эти омежьи метаморфозы, когда мы уже на финишной прямой к постели. Глупая игра в благородного альфу и скромного омегу-девственника! Но когда секса у тебя не было уже несколько недель из-за постоянного присутствия в поселении, то можно и подыграть. — Я на минуточку, — голос нежный, многообещающий выводит из раздумий. Я киваю, почти равнодушно провожая взглядом омегу в ванную. Хорошенький, тонкая фигурка, длинные темные волосы. А то, что он так похож на него, это просто совпадение, совпадение, совпадение. Я как есть в одежде заваливаюсь на кровать, закрыв руками лицо. Он меня с ума сведет. Ночью я жажду его видеть, днём молюсь не встретить, и ищу, ищу, ищу. Как в замкнутом круге. Как в бесконечной зеркальной комнате. Я его ненавижу. Ненавижу. Если повторить много раз подряд, то можно даже поверить. Поцелуи в лифте такие жадные, словно мы пытаемся напиться друг другом. В коридоре запрыгивает на меня и обхватывает ногами, прижимаясь всем телом. Потому что оторваться невозможно даже на гребаную секунду. Сухие поцелуи-укусы в шею, словно это не я должен его метить, а он меня. Падаем на кровать, и он, конечно, оказывается сверху. Ладони его горячие и нетерпеливые, залазят мне под майку, оглаживают, ласкают, дразнят. Я тихо стону в сгиб локтя, выгибаюсь, стягивая в кулаках покрывало. — Сними, — не просит, приказывает. И снимает свою, чтобы уравнять шансы. Он дышит тяжело, словно паром на морозе. Дрожит в моих руках. Перекатиться и жестко подмять под себя — не могу себе отказать в этом удовольствии, — стоит ему только наклониться к моим губам. Расстегиваю ширинку, чтобы хоть как-то уменьшить давление в штанах. В штанах тесно. Жарко. Да что же ты?.. Вылизываю его шею, оставляю целую дорожку засосов, прикусываю мочку уха, и вместо стонов слышу тихое шипение сквозь зубы. От его близости можно помешаться. Пожираю его взглядом, восторженно, страстно, а в ответ — идеальное отражение. Мой. Омега тихонько опускается рядом на кровать, и нежно касается локтя. Тело реагирует мгновенно, хватаю за хрупкое запястье, тяну к себе, но мальчик явно не хочет быть сверху. Кокетничает, укладывается, картинно разматывает полотенце. Рисуется. Как же его звали-то? Он ахает, когда я начинаю его целовать, и тоненько стонет, стоит мне спуститься ниже. «Да сними же!» — жаркий шепот. Я только сейчас скидываю майку и джинсы сразу вместе с бельем. Кидаю на пол, сейчас неважно, его мокрое полотенце туда же. Глазки и ротик у омеги становятся почти одинаково круглыми и влажными. И это полное повиновение не заводит, а раздражает. Крепость сдалась задолго до штурма. Переворачиваю его. Попка у него ладная, нежная. Локти дрожат, подкашиваются, выгибая его еще больше. Он что-то мямлит, блеет невнятное. Слишком покорный. Переворачиваю его. Спинка у него гладкая, красивая, и я с удовольствием провожу языком вдоль позвоночника. Протяжное «дааа» сносит крышу. Рычу, притягиваю его бедра, чтобы он почувствовал, как безумно его хочу. Целую, впиваюсь зубами в его плечи и шею. Ставлю что угодно, что эти грубые ласки сейчас возбуждают его похлеще, чем любой наркотик. Лишают силы и власти. И одновременно покоряют меня. Наклоняюсь над омежкой, и его начинает трясти от моего тепла. Волосы он предварительно собрал в хвост и перебросил на одну сторону, чтобы мне открывалась соблазнительная шейка. Приставляю пальцы к его рту и он смиренно сосет их. У него так горячо внутри, что я невольно жмурюсь, представляя как горячо в его сочащаяся смазкой дырке. Тёмные волосы разметались. Одной рукой он уперся в изголовье, чтобы подаваться мне навстречу, чтобы контролировать фрикции, и это заставляет хотеть взять грубо, неистово. Отчаянно. В бешеном ритме, выплескивая все накопившиеся эмоции в простых движениях. Сколько времени я смотрел в его черные глаза, метался, не понимал себя. А теперь я точно знаю, что сгорю, потому что хочу, хочу, хочу его. Я замираю, не в силах оторваться от его гладкой кожи, от каждого позвонка, от каждой ложбинки, которые я буду ласкать языком до потери сознания. Он поворачивает голову, медленно, лукаво, сверкая глазами из-за мокрого плеча. Алые, припухшие от поцелуев губы растягиваются в насмешливой улыбке. — Что такое, Антипов? Паралич разбил? — хриплый голос выдает. Он тоже еле сдерживается, но никогда не попросит, никогда не сдастся. И только тоненькая ниточка слюны по подбородку, как белый флаг — последнее, что меня удерживало… — Что такое? Я что-то сделал не так? — голос вывел из транса неожиданно, почти болезненно. Мираж падает, больно бьет под дых. Подо мной не он — моё вечное проклятие. Глупый, слабый омега, чьего имени я, видимо, не вспомню даже под страхом расстрела. Всё не то, не то, не то. Мелко и жалко. — Извини, — я одеваюсь торопливо, не глядя на него, — ты не виноват, просто я… я попал. Ухожу, даже не поворачиваясь на ошеломленного парня, и уже из-за закрытой двери слышу первые всхлипы. Не помню, как добирался до поселения. Тёмное небо, холодный ветер, и только одно желание: поскорее увидеть его. Просто увидеть его. Просто узнать, что мне всё померещилось. Да, я всего лишь хочу убедиться, что с ним всё в порядке. Я же ответственен за его безопасность, верно? Дело же не в том, что он гигантская заноза в заднице. И не в том, что он притягивает всех как магнит. И не в том, что его строптивость не может оставить меня равнодушным. И вовсе не в том, что хочу вгрызться в глотку Родославу за одну возможность так по-хозяйски обнимать…

* * *

— … Ники, а че ты туда мотаешься? Ааа, ну тогда с твоей сексуально-географической ориентацией всё ясно! — Лис сидит на лестнице гостевого домика, вытянув стройные ноги в домашних штанах и пушистых носочках, мечтательно смотрит на небо и болтает по телефону, по-старинке приложив его к уху. Заметив меня, он со свистом втягивает воздух и резко прерывает разговор: — Ладно, Колясик, Гестапо пришло, мне пора. Не забудь там всем от меня привет передать. Он сбрасывает вызов, одергивает свитшот с забавной вышитой овечкой, хвостик которой заменяет беленький помпон. Слегка смущается, но тут же сжимает губы в полоску. Микродвижение, а оборонительная стойка готова. Как вызов. Как просьба покорить. Я невольно любуюсь, но тут же сурово сдвигаю брови: — Ты какого хрена выперся среди ночи? — и тут же прикусываю язык, подтверждая данное «прозвище». — А у меня комендантский час? — Лис привычно бросается в штыки. — Воздухом уже подышать нельзя? Кровь вскипает за долю секунды, но я собираюсь так быстро, что даже цвет глаз не успел поменяться. Хочется сжать его шею, прижать к стене, прорычать, как он меня достал своими огрызаниями по поводу и без. А потом запечатать его рот поцелуем, чтобы уже ничего не мог ответить. — Я, конечно, не профи, но насколько я знаю, маленькие овечки, — я легонько трогаю белый хвостик-помпончик, — должны спать по ночам, чтобы большие серые волки могли не волноваться за их сохранность. — Какое тонкое перефразирование: «И волки сыты, и овцы целы»! — он всегда понимает, что я хочу сказать. Всегда. — Главное — мораль! — Лис вопросительно приподнимает бровь, — Шуруй домой, спать. И чтобы больше не высовывался! А утром расскажешь, откуда у тебя здесь сеть взялась. — Может, еще в письменном виде и трех экземплярах? Он не боится меня, а препираться сейчас уже нет никаких сил. Я точно сойду с ума. Он усмехается, чувствуя, что этот раунд остался за ним. Медленно идет к двери, но уже на самом пороге поворачивается — как хотелось, как виделось, только голову — улыбается лукаво, соблазнительно, дико; в дьявольских глазах горит азартный огонёк, который манит меня как безмозглого мотылька, обещая быструю, но безумную, страстную смерть. Лис запрокидывает голову и… тихонько по-волчьи воет. Волк в овечьей шкуре. Он еще раз ухмыляется и скрывается за дверью. А я остаюсь стоять перед порогом. Понадобилось какое-то время, чтобы осознать, что я уже долгое время даже не дышу. Я кладу непослушную руку на живот, который от напряжения даже сводить стало, и вымученно прикрываю глаза. Я очень сильно попал.