лучше дома, чем в подворотне

Пиджак деловито летит следом за пальто. Порой эти вещи невыносимы. Сао носил их зимой и летом, в лютый холод (около -2 градусов по зимнему режиму) и в жару, бессменно наслаждаясь любимыми одеяниями, но сейчас жесткие швы привычного пиджака слишком сильно сдавливали грудь своими оковами. Опостылело. Просто до невозможности. Он садится на длинный кожаный диван, что расположен ровно напротив входной двери, и складывается комочком. Беззащитный котенок. Вернее, змея. Да, точно, сейчас, как никогда раньше, он всем своим видом напоминает большого мудрого питона, что доживает последние деньки под палящим солнцем, оттого принимает самую спокойную и умиротворенную позу из всех доступных. Он устал. Сильно устал - и это заметно сквозь любые маски. К черту, впрочем. Сао подпирает челюсть ладонью и сверлит пустым взглядом угол комнаты. Угол под дерево - почти японский стиль. Хозяин сам не знал, была ли его излюбленная «древесность» - пародией на что-то (или же он сам создал этот стиль), но факт остаётся фактом. Сао обожал деревья, травы и цветы, оттого всеми усилиями подгребал к себе все больше зеленых друзей. Дошло до того, что, как сказал Джеймс, его дом был больше похож на террариум, нежели на особняк известного лица. Сао терпеть не мог рамки. И терпеть не мог шаблоны. Как символично. Плевать, террариум ли, плевать, что он и впрямь обликом и поведением - последняя змея, вообще на все плевать, главное, что комфортно. Это был его личный комфорт. Комфорт наедине с собой. Он водит тонким белым пальцем по шву, не теряя своей манерности даже когда рядом никого нет и не для кого это делать. Не для кого изображать из себя что-то, что с годами прилипло; обняло намертво и так и не отцепилось. Сао любил свои образы, любил создавать из себя других - более утонченных, изящных, воспитанных - людей; он принимал эти маски себе и оставлял, как только что приобретенные вещи. Даже с собой ему стало трудно быть настоящим. Был ли он вообще? Сао потерял нить размышления и переключился на вазу. Красивая - тоже под дерево - из дома. Попросил ее у матери перед самым выездом из родной страны. Покинул отчий край - было едва 18. Еще так мал, неопытен, не воспитан и не побит тяжелым опытом. Вспомнил Джеймса. Джеймс съехал в 14 - Сао вспоминает это и вновь чувствует себя несостоятельным, слишком нежным, слишком по-детски наивным. Ему хотелось забрать с собой что-то, что всегда бы грело домашним уютом. Мама предложила:"Забери вазу, сынок, и всегда будешь помнить, как она радовала тебя здесь”. Забрал. Привез - бережно распаковал, трепетно поставил. Греет? Нет. Или, может, просто потерял чувствительность к таким вещам. Да, вероятнее всего. Он снова тихо вздыхает - надо подумать о чём-то, что не грызло бы, отправляя тупой мукой и нежеланием существовать. Бесит, как же бесит, - хоть кожу сдирай. Только бы помогло. Сао боролся с собой. Каждую секунду и минуту; казалось, весь его быт - это исключительные тренинги «как не показывать истинных эмоций» и увлекательные пробы на самые странные и бесчеловечные роли. Таким он стал. Таким хотел себя видеть. Стремился ли на самом деле, сам не знал, но направление взял еще в юношестве. Всегда привлекали люди, что не отказывают себе, что идут по головам, не зная рамок - таким он хотел быть. Стал? Только для других. Рубашка тоже давит. Давит все: этот чертов ремень на брюках, сами брюки, рубашка и носки - черт возьми, давили даже часы и стены. Все здесь будто сгущающиеся тени, что поглощают, забивая разум самыми противными мыслями. Гадко, гадко, гадко. Сао зарывает ладонь в черных волосах и прячет лицо. Пытается отгородиться от давления, пытаясь заглушить главный источник всех его мук - себя. И все ему казалось несовершенным, все ему казалось неправильным. Хоть выложись на все 200 - Сао никогда не был удовлетворен и доволен собой сполна. Слишком ничтожно, слишком мало, глупец, Сао Аарон Эрл, глупец. Вот, Джеймс - хороший малый. Младше на 6 чертовых лет - как же он любил попрекать себя этим - а уже все имеет. Уже учится, занимает должность, уже счастлив с кем-то, уже счастлив в целом. Муж. «Муж» - говорит себе черноволосый и тяжело, затравленно смеется. Мал, да удал. Молодец, Джеймс, аплодирую стоя. Феерично и на пять с плюсом. «Даже имя как у меня - не прогадал». Сао не умел любить. Вообще никогда. Слово знал - значение всегда маячило вне осознания. Любить? Что значит любить? Казалось бы, он точно любил свои цветы. Это неопровержимое утверждение. Да и нечем опровергать: оно и видно - расставлены по всему дому. Обожал, души не чаял. Иногда казалось, что эта пышная и не очень зелень в горшках - последнее счастье, что есть на земле. Последнее, что спасало, что держало. Подкормка, стрижка листиков, обязательный полив- всегда как по расписанию, почти на автомате. Почти как заведенный и запрограммированный на это. Первое, о чем думал Сао с утра, это его цветы. Красивые, всегда радующие собой. Цветы. Он и жил поди ради них. Через это он и познал любовь. Какую-то особую - свою - пришибленную любовь. И через зеленую призму судил отношение ко всему. Но одно точно: никого и ничего он никогда не возвышал сильнее своих плантаций. Это уже никуда не шло. Он привстал. Облокотился на столик цвета ореха - все должно было быть или древесным, или зеленым, - и тяжело вздохнул. Незнание дальнейшего загоняло куда сильнее любых рабочих неурядиц. Квинси как-то сказал, что Сао буквально женат на своей работе. А черта с два тебе, Квинси, милый братец, зарываться с головой во что угодно научила жизнь. И нежелание углубляться во что бы то ни было. Поверхностное существование, день за днем, как прожигание молодости. Обиход. Просто игра в прятки от самого себя. От себя не убежишь. Всегда была тупая уверенность, что и тут-то он систему нагнет, но плавал хуй. Не убежал. Ты это твоя тень, ты это твои маски и образы. Жаль, было невдомек. Свет включать не хотелось. Вставать не хотелось еще больше. Сао вскочил, собрал раскиданные в порыве «заебало» вещи, ударил по выключателю и громким, но глухим шагом направился к себе в комнату. Давать себе расслабляться строго запрещалось. Приторный голос собственных прихотей он затыкал вопреки первичной установке «делаю, что хочу». Сначала дорасти, а потом выебываться. Осознание, что никогда не дорастет, он отгонял от себя при любом его зарождении. Нельзя. Остатки официального костюма были сняты и лаконично уложены в шкаф. Белое с белым, черное с черным. Несвежее в стирку, рубашки - в отбеливатель. Его желание во всем быть идеальным во всех своих началах было сродни обсессивно-компульсивному расстройству. Эта идея также строго игнорировалась. Вот такой он. «Вот такой я» - сказал он было тихонько и осознал, что не было истинности ни в этих словах, ни в этих действиях. Гниль, фальшь, чепуха и художество - что-то подобное он слышал от рослого друга своего брата. Тот без устали звал товарища смотреть жука, оттого казался повернутым на чём-то своем. Есть такие люди. Образ это или истина Сао так и не понял. Разучился понимать, как окончательно упустил это в себе. Смотреть жука. С удовольствием бы, да не увлекали его ни жуки, ни пауки, ни люди, ни птицы, ни звери. Может, только, растения. Хотелось верить, что хотя бы они. Телефон трогать не хотелось - все равно никто не писал и не звонил. Сао побеспокоился об этом. Отгонять от себя людей и всем видом давать понять, что им не рады, тоже стиль жизни. Ебанутый, приевшийся, абсолютно гадкий, но стиль. Для чего? Кому? А кого волнует? Уверенность, что никому он не сдался со своими переменными размышлениями, была твердой. Железной. Как два плюс два равно четыре. Сао считал это неважным. Не мог считать - запрещалось. Самим самой. Какие глупости. Черноволосый преодолевает себя и подходит к зеркалу. Тяжелый взгляд, впадины под глазами, абсолютно усталый вид. Как часто он вообще вглядывался в свои глаза и в свои черты? Помнил ли вообще, как выглядит? Очевидно. Очевидно, нет. Он прижимает ладони к зеркалу - плевать, что будут следы - и напряженно вглядывается дальше. Что-то трогается от этого жеста, и он прижимается скулой к зеркалу. Гадкий образ, гадкие маски. Смотрит искоса и не узнает сам себя. Три года назад его глаза еще блестели беззаботностью и юношеской задорностью. Тогда идеальность еще не победила желание быть собой. Тогда еще он знал, кто он, и что его ждет впереди. Дрянь - хоть плюйся. Сао мягко касается стекла кончиком носа и с нотой боязни изучает себя взглядом. Обводит взглядом зрачки, смотрит на уголок глаза. Надо же, как не замечал? Гетерохромия или... лопнувший сосуд? Нет, в радужке они определенно не лопаются. Ну, или определенно не у него. Цвет пятнышка внутри кирпично-розового кружка был неясен. Не видно - слишком темно. Надо же. Гетерохромия. Отклонения от нормы всегда восторгали. Сломленность - лучшее украшение. Уродства, как маленькие запретные тайны или желания, всегда маскировались. Маленькие пятнышки - в глазах или на коже - казались сказочно красивыми. Как же много он в себе не замечал. И это крохотное пятнышко заставляет снова раствориться в мыслях. Но уже не поганых, не мрачных. Отчего-то его накрывает детский восторг - как двадцать лет назад, когда он впервые увидел бабочку. Тоже пятнистую, тоже поражающую своей красотой. Так весело, так легко. Отчего-то хочется меняться. Отчего-то так сладко хочется спать, но одновременно так бодро. Он напрягается и ловит себя на мысли, что, возможно, еще есть время все исправить. Все наладить, все починить. Все хорошо, все будет в порядке. Пятнышко. Сао загадывает, какого оно цвета: зеленого, желтого или, может, даже красного - совершенно наплевав на привычную недвижимую серьезность. Хотелось, чтобы зеленое. Он проводит ладонью по отражению и понимает, что пришло время, наконец, дать себе... себя? Дать своим намерениям возможность, своей сущности - жизнь. Начнем с малого. Сао все же достает телефон из кармана и набирает короткое сообщение. И следом еще одно. Лучше не перестать красить, лучше просто смыть. Очищение. К черту все, пора взрослеть.