лучше дома, чем в подворотне

двенадцатый раз, когда я ударил по столу, стал последним. отрезвляющий клинок стекла прошел через ладонь до белизны натянутой кожи. крошки посыпались, нарушая холодную тишину комнаты. это слышалось, мне кажется, из самого укромного угла соседней страны. наиболее тихие звуки иногда режут сильнее любого шума. я закрыл ухо целой рукой и почувствовал, как кожу лица морщит от мышечных спазмов. нервы, как оголенная струна, завизжали особо высокой частотой. белый шум. я услышал голубей. хлопающий, чуть свистящий звук - крылья, перья, тонкие когти. я услышал автомобильный сигнал, и еще, и еще, и еще один. пожарная сирена, разъяренная сигнализация. старая пластинка, играющая с перерывами и выемками в звуке, перед которыми проскакивают такие же стучащие пробелы. я услышал ветер. скорее даже звук пара, рвущегося из-под плотного пресса и занимающего все вокруг. часы, неровным и непостоянным звуком отсчитывающие мое время. слишком медленно. слишком медленно. слишком медленно. мне казалось, я слышу это раз в три секунды. мое время замедлилось, обратилось в пыль и растворилось. я приближаюсь к горизонту событий. жизнь, кажется, есть, счет секунд больше не имеет никакого значения. я не приближал руку к лицу и, не ручаюсь, но вроде как не бил себя по нему, но режущая боль прокатилась от брови к виску. представьте огромную жирную чайку, которую берут за крепкие тонкие ножки. она, ведомая инстинктом самосохранения, машет крыльями и, возможно, кричит своим противным птичьим визгом, но ее, размахиваясь и отводя руку вбок для большей силы, швыряют в какую-нибудь металлическую стену. такую, где и без этого жалкого тельца поверхность украшают запекшиеся коричневые мазки и мятые перья. от липкости крови и внутренностей и силы попадания птица так и висит, примятая чужой мощью. висит, обтекает, и через несколько часов мухи сжирают ее загнивающую на солнце плоть. так я себя почувствовал, когда понял, что упал на пол. в попытке опомниться и остаться навесу моя рука рефлекторно схватилась за оббитые лезвия стола. кажется, ладони снова пиздец. не сравнить, насколько сильно я уделал свою левую конечность за промежуток вражды с головой. это не казалось мне здоровым да и, честно, это слово в отношении меня казалось скорее смешным. издевки оставьте себе. мне этого добра достаточно. я почувствовал какую-то мерзкую щекотку возле носа и легкий песчаный шум. как будто сыплешь его из узкой щепотки. или водишь хозяйственной перчаткой по ржавой пластине. подобные метафорические образы слагались у меня со скоростью света. я было даже записывал, но быстро забросил - слишком сумасбродно было считать, что это где-то пригодится. мешанина сирен поутихла. - сао, сао, - кружащий шепот пробил мое сознание, и я резко открыл глаза. свет колко ударился в затылок. он сидит, склонившись над моим лицом. встревоженный, белый от страха за меня. стыд - это первое, что пришло на ум. как же квинси заебался. его длинная выбившаяся из копны волос прядь щекочет мой подбородок, и я нервно стараюсь выбиться из столь кричащего, хотя и ничтожного раздражителя. ненавижу волосы от всей души и печени. второй мыслью стала просьба к себе не исходить на злость и сделать ебало попроще, потому что я люблю его волосы. мне необходимо было напоминать себе простейшие постулаты жизни, чтобы не казаться жертвой болезни альцгеймера. интересно, был ли. его фиолетовая губа закушена до вмятин зубов, брови сведены так близко к переносице, что аж страшно. глаза мечутся, пытаясь найти во мне признаки жизни и благосостояния, - я улыбнулся. великолепен. красив до слез даже сидя так нелепо и дрожа так, что у соседей снизу осыпается потолок. - сао. мое лицо чувствует ледяные руки. костяшки, выпирающие с уголков пальцев, малюсенькие шершавости на подушечках. меня пронизывает чужая паника. он боится. я улыбаюсь шире. мне кажется до жути дебильным то, что каждый раз, когда я падаю в шизофренический обморок, он готов тоже упасть, - из страха за меня - но так старательно держится и превозмогает свои панические припадки. только чтобы привести меня в чувство, отпоить водой, поднять, приласкать и звонко матернуться, какой же я бестолковый и бессовестный. что снова не принял свои дебильные таблетки. я кладу руку поверх его кисти - она на моей груди. может, квинси думал, что я откинулся? наконец откинулся. накрывая мерзлую ладошку, я резко осознал, что ничто не препятствует свободному контакту кож. я гладил его, согревая пальцы, не чувствуя стекла. ни крошек, ни острых лезвий уголков. меня пробрало жутчайшим смехом, рвущимся прямо из легких - я одновременно слышал почти тот же смех своей голове. как петь что-то под плюс. как диктовка. это смешно, это гадко травит мне остатки здравого смысла. стекла в руках не было. птиц я тоже не видел - лишь мажористую лепнину в углу потолка в нашей съемной квартире. а глаза у него голубые. светлые-светлые, настолько ядовито-ледяные, что каждый раз, как бросал в них взгляд, от моей душонки отпадала какая-то крупица. я ни у кого не видел таких глаз, чтобы смотреть в них было неуютно и зябко. я видел в морщинках в уголках губ и век слепое счастье. по крошечным штрихам его усталости мне так и хотелось заботливо провести пальцем, разгладить, но его радужки смотрели ненавистно. никогда не подумал бы, что он любит меня, если бы он не сообщал это так часто. его любовь яркая, она зовет и отдается эхом во всем его существе, кажется, даже походка, даже моргание пропитаны любовью ко мне. он держит ложку и я вижу: он любит меня. он манерно касается губы пальцем перед тем, как перелистнуть страничку, и я вижу, сколько незримого тепла и трепетной нежности ко мне сокрыто в этом жесте. но стоило мне увидеть, как он упирает в меня взор своих бледных лишенных окаймления радужек, как колкий холод отдавался где-то внутри. это больно. да и в его глазах на самом деле боли не меньше. он заебался. увы, я никак не мог убедить его в том, что такая любовь нездорова, что это альтруизм до дебилизма, что он похоронил себя. квинси прикладывал свою ледяную сводку пальцев, обжигая мой подбородок, и оставлял легкий поцелуй под самыми губами - выше не доставал. отчего-то я чувствовал, как ему больно. я заражался этим. я обхватил его ладонь своими двумя, необратимо грея, и прижал к себе. на мой неясный истерический смех - бесконечно возникающий и тут же стихающий - он смотрел устало. мысли били вспышки радости и наивного покоя. эти перемены настроения цикличны. привычное дело. моих чертогов разума не коснулась тревога: я опьянен текучим теплом внутри груди. я обнимал его руку, все сильнее заводя свои собственные под ребра. он был сам не свой. до слез тревожен, дик от страха, не убился ли я в этот раз. домысел, не того ли он ждёт, отгонять получалось не всегда. по статистике, один раз из шести. кипение стало конденсацией. я не понимал, почему его выбор таков. если я был вулканом, вокруг которого сплошь плодородная почва, то он - жителем деревни на склоне этого природного богатства. моя жизнь состояла из извержений, которые невозможно предсказать, которые, ни у кого не спрашивая, происходят сами по себе. почему он выбрал быть растопленным и обугленным мной? почему он не устает? почему не соберет свои шмотки и не покинет зону, к которой другие не решаются подойти? лед его бесчувственных глаз звенел бы и без мороза. я отвернулся.