О любви, глупости и кошках.

Наруто по чуть-чуть не умеет. У Наруто всё всегда с размахом, с громогласным оркестром в его собственном лице, с выворачивающей душу драматичностью, и, конечно, как же без них, с любопытными, сверкающими заинтересованными взглядами соседями, пристально наблюдающими за разворачивающимися ежедневными сценами, восторженно улюлюкая и вереща на весь подъезд. У Наруто не бывает середины. Одни только крайности, между которыми он мечется с орбитальной скоростью туда-обратно, и чем упорней его пытаются тормозить, тем с большей амплитудой он движется по этой синусоиде. Всё или ничего. Наруто всё порывается набить себe данную поговорку куда-нибудь под глазом радужным шрифтом, потому что что-то чуть более адекватное — для слабаков, но Саске с силой выворачивает ему многострадальное ухо и зловещим шёпотом шипит туда же, — «Ты, конечно, можешь попробовать, но учти, что при таком раскладе, по той же философии будет решаться судьба твоего члена, тебе ясно?», — и дождавшись хоть какого-то прояснения в осоловевших глазах и поспешного кивка головой, отпускает. У Наруто всё не как у людей. У него десять планет в солнечной системе, шесть континентов на Земле и пять океанов на личной карте мира. Неправильно, непонятно, а люди недоуменно подсчитывают в голове: Тихий, Атлантический, Индийский, Северный Ледовитый, загибают пальцы, а когда пятого все равно не находится, устало машут в сторону Узумаки рукой, смиряясь с тем, что с его тараканами в голове разобраться всё равно невозможно. А Наруто молчит, что у этой лишней планеты, лишнего континента и лишнего океана — темные глаза, забавными иглами торчащие волосы и редкая, но от этого не менее обалденная улыбка, а с нарутовскими тараканами он давно уже побратался. Да и вообще, вовсе он не лишний. Наруто по чуть-чуть не умеет. Болеет каждый февраль, сгибаясь от кашля в три погибели, сдерживая мужественно выступившие слезы и едва слышно хрипя, что он любит Саске, а умирать совсем-совсем не хочет. Обкладывается салфетками-пилюлями-сиропами, мученически откидывает руку на лоб и заваливается на подушки, больно проехавшись макушкой по гладкой спинке кровати. Саске три дня с ложки кормит его бульончиком, поправляет подушки по первому зову, потакает любым капризам и приносит большие апельсины. А на четвёртый, догадывается померить температуру и градусник лопается под давлением сжавшей его в ярости ладони. Температура тридцать семь и один, а Наруто резво подрывается с кровати, несётся в спальню, запирая дверь, и на всякий случай приваливается к ней спиной. Соседи в тот вечер жадно вслушиваются в разворачивающийся наверху скандал, а потом с интересом вглядываются в щель под дверью, наблюдая за жаркой сценой примирения прямо на тумбочке в прихожей, и держат за этих двоих кулачки. Наруто с первобытным воплем удирает от дачного петуха, и в тот же день в кровавое месиво разбивает морды двум отморозкам, назвавших Саске "фригидной подстилкой"; пускает слезу под жалостливое «Я не отпущу тебя, Джек. Я никогда тебя не отпущу», и крепко сжимает плечо Саске у родных могил; шатается по дому невыспавшимся привидением, ковыряет пятно от соуса на застиранной футболке пахнущей пиццей, сверкает красным следом от подушки на щеке и дурашливо посмеивается над таким же сонным Саске, а чуть позже стоит на фоне панорамных окон офиса, в безукоризненно отутюженной белоснежной рубашке, с туго затянутым галстуком, сверля тяжёлым взглядом сжавшихся работников и оставляя за собой шлейф дорогого парфюма. И любит он с размахом, немного детским пылом, дорогущим вином на завтрак и подозрительным бутером из дешевой забегаловки на обед, топя нежностью в одни ночи и жестокими искрами во взгляде в другие, бросая сердце под ноги и требуя того же. Наруто по чуть-чуть не умеет. А Саске совсем и не против.