Пылающий август

      Денис слоняется перед подъездом. Я захлопываю дверцу машины, но, передумав, снова открываю и достаю из-под сиденья тряпку, чтобы протереть стёкла. Я не тороплюсь поворачиваться к нему лицом, мне нужно немного времени, чтобы решить, как себя с ним вести. Этот восемнадцатилетний мальчик в последнее время стал настоящей проблемой. Когда я наконец направляюсь к дому, он несмело идет ко мне навстречу, засунув руки в карманы джинсов и как-то неловко по-подростковому выгнувшись. Улыбается робко и чуть кокетливо, вряд ли отдавая себе в этом отчёт.       — Привет. Что, дома никого? — спрашиваю я, прекрасно зная, что Стас на свидании. Он вчера просил у меня денег: кино, кафе — он не успел бы вернуться. Я смотрю на часы: семь пятнадцать — время детское, раньше одиннадцати его ждать не стоит.       — Да, никого нет, — лицо Дениса озаряется радостью, явственно выражая всё, о чём он думает — более открытого подростка я в жизни не встречал. Он мнётся, оглядываясь на окна моей квартиры, смотрит на меня, словно очень хочет мне что-то сказать, но не может, и невольно выражает свою мысль и эмоции всем телом. Мне становится не по себе: будь в нём хоть капля эгоизма и испорченности, я бы давно от него избавился, но наивная и восторженная надежда на его лице не даёт мне и шанса: это всё равно, что оттолкнуть тянущегося к тебе ребёнка. «Режет глаза твоя белизна», — приходит мне на ум.       — Я Стаса жду, — говорит Денис и отводит взгляд, — он должен скоро подойти.       Он врёт так неумело, что мне не хочется ловить его на лжи. Мне не хочется его ранить, говорить о том, что он хороший парень, которого угораздило влюбиться не в того человека. Я избегаю объяснений и до последнего делаю вид, что не вижу, как он на меня смотрит. Скоро пройдет, говорю я себе, но с каждым днем все меньше в это верю. Надежда, что с появлением у Стаса постоянной подружки Денис перестанет бывать в моей квартире, тает на глазах. Он постоянно находит поводы.       — Ты уверен? — осторожно говорю я. — Разве он не с Лидой? Я думал, он на свидании.       Я не хочу ловить его на вранье, но и приглашать его домой, как по глупости делал еще недавно, я не собираюсь. На лице Дениса появляется отчаяние, затем борьба и мучительный поиск оправданий.       — Да? А… я не знал, — он дышит, словно после бега, уставившись на свои кроссовки. Я начинаю бояться, что Денис сейчас разрыдается, но вместо этого он решительно вскидывает голову и врёт мне в глаза: — У меня батарея села, можно я её у вас заряжу и потом пойду?       Я смотрю на него, на его застывшую неестественно выгнутую фигуру, вижу ожесточение в обычно мягких чертах лица. «Люби меня, люби меня, люби!» — читается в его глазах, и меня это отрезвляет.       — Нет, Денис, нельзя, — говорю я. — Иди домой.       — Нет! — выкрикивает он с несвойственной ему злобой. — Я не хочу!       — Что значит «не хочу»? — мне противно от самого себя, оттого что я продолжаю разыгрывать из себя заботливого взрослого. Мне больно смотреть на его мучения. Господи, как я мог довести ситуацию до этого? — Не будь ребёнком, Денис. Иди домой. Завтра увидитесь.       Я захожу в подъезд, потому что истерика Дениса начинает привлекать внимание. Игнорируя лифт, взбегаю по лестнице. Денис идёт за мной следом, упрямый, обиженный и изумлённый — он не может не понимать, что перешел черту, за которой ничего не будет прежним, за которой наша общая ложь и попытки закрыть глаза на правду слишком очевидны. Я молю его поступить так, как поступил бы любой подросток на его месте — сбежать, и мы бы всё забыли, но Денис идёт за мной следом, не оставляя мне другого выхода: я должен отвадить его от себя раз и навсегда. Я должен сделать ему больно.       Открывая дверь своей квартиры и впуская в неё Дениса, я отчетливо понимаю, что прорыв плотины неизбежен. Ручейки стали реками, в его глазах не просто юношеское обожание и восторг, в его глазах требование, отчаяние, любовь. Он не намерен ничего скрывать.       — Ну и что ты от меня хочешь? — я бросаю ключи на стойку, разделяющую кухню и комнату, и поворачиваюсь к нему. Денис дрожит как осиновый лист. Садится на диван и закрывает лицо руками. — Ну?       Мне его искренне жаль, я вижу, как мучительно даются ему слова, но сочувствие не то, что ему сейчас нужно. Я дурак, что позволил ситуации зайти так далеко. Попытки игнорировать его чувства и симпатия, которую я ему выказывал как другу Стаса, только сильнее разожгли его чувства. Нельзя давать ложную надежду только потому, что не хочешь выглядеть в глазах симпатичного тебе человека подонком.       — О, так ты педик? Стас об этом знает? — я хочу, чтобы он ушёл.       Денис отнимает руки от лица и смотрит на меня, силясь понять, правда ли я такая сволочь, какой кажусь.       — Вы ему скажете? — спрашивает он таким тоном, будто заранее принимает любое моё решение. Кому, как не мне, знать, кáк Денис дорожит дружбой со Стасом, но он готов пожертвовать даже ею — и ради чего? Ради кого? Ради глупой ничем не подкрепленной надежды, что когда-нибудь я смогу его полюбить. У нас разница в восемнадцать лет! Глупый влюблённый пацан.       Не знаю, когда я начал замечать его взгляды. Долгое время мне не хотелось признаваться в этом даже себе — куда легче закрыть глаза и надеяться, что все рассосётся само собой, но перемена, которая происходила с Денисом, когда он вдруг ощущал моё присутствие, была столь разительной — его словно озаряло солнце, глаза лучились теплом, на лице расцветала улыбка — что я не мог больше себе врать. Я начал избегать его, но я не мог избегать Стаса, который жил на два дома — то со мной, то с матерью, и часто приглашал Дениса ко мне. Они дружили с детства, и за последний год, во время подготовки к экзаменам, которая доводила обоих до панических атак и истерики, сдружились ещё больше. В близости их отношений можно было бы заподозрить и другие чувства (то, что друг моего сына — гей, я понял едва ли не раньше его самого), если бы Стас не водил домой девчонок. Я был в этом плане куда более либеральным, чем его мать, и нередко предоставлял квартиру в его пользование, пока нахожусь на работе, в обмен на обещание всегда пользоваться презервативами. Сталкиваясь на пороге с раскрасневшимися и смущенными девушками, не читал ему лекций, зная, что он заслуживает моего доверия. Мы с Лилей были слишком молоды, когда Стас родился, никогда не жили как семья, так что я с самого детства позволял ему называть себя по имени и видеть в себе скорее друга, чем отца. Как знать, может быть, именно из-за лояльности в подобных вопросах я снискал любовь и доверие не сына, которому всё-таки не хватало «нормальных» родителей, а его лучшего друга.       Об ориентации Дениса Стас, скорее всего, не подозревал. Чтобы увидеть, надо уметь смотреть. Он не замечал долгие задумчивые взгляды, которые Денис бросал на меня, когда думал, что никто не видит. Впрочем, тот и сам не отдавал себе в этом отчёта: когда я поворачивался и ловил его взгляд, Денис не отводил его, а расцветал восторженной улыбкой, словно мое внимание доставляло ему необыкновенное удовольствие. Когда мы проводили время вместе, смотря какой-нибудь фильм или играя в PS, он старался сесть между мной и Стасом, будто ненароком касался меня коленом, задевал плечом и сидел с таким глупым и счастливым видом, что я чувствовал себя виноватым, когда менял положение и отсаживался. Ему следовало влюбиться в Стаса, но, как ни странно, Денис выбрал меня. Должно быть, я оказывал ему слишком много внимания, которое он принял за взаимность. Мои колебания и пассивность завели нас обоих в тупик.       Я должен был поговорить с ним сразу, объяснить, что он не вызывает у меня никаких чувств, кроме обычной симпатии, но я откладывал, надеясь, что это скоро пройдет, как и любая юношеская влюбленность. Обманывал себя, что у мальчика проблемы в семье, и ему просто не хватает внимания отца. Вначале я так и думал и старался уделять ему не меньше внимания, чем Стасу. Отвлекая их от стресса из-за ЕГЭ, возился, как с маленькими, таскал по игровым залам, учил водить за городом, заставлял бегать по утрам и заниматься спортом. Денис и правда был хорошим парнем — прямым и искренним, он так радовался каждой минуте, проведенной с нами, что я не сразу распознал за благодарностью влюблённость. Я и сам был рад молодеть рядом с ними. В свои тридцать шесть я чувствовал возраст только в том, что Стас и Денис вызывали во мне ностальгически светлые чувства, напоминающие, каким я был сам в восемнадцать лет — упрямым, глупым, но чертовски жизнерадостным. Я никогда не жалел о прожитой жизни, но глядя на них, я чувствовал, что моё время уходит, и неосознанно пытался его удержать.       — Уходи, Денис, это отвратительно. Ты — парень. Друг моего сына. Я чувствую себя педофилом, — я достаю из шкафа бутылку виски, подаренную мне за какую-то услугу, и наливаю в стакан «на два пальца». Поздно пить боржоми, поздно говорить ему, что я просто его не люблю, нужны более веские аргументы: гомофобия, разница в возрасте, отвращение. Я чёртов лицемер, и, должно быть, Денис это чувствует. Мои слова его ничуть не убеждают. — Уходи, и мы сделаем вид, что ничего не было.       — Мне восемнадцать, — отвечает Денис. — Или вы из тех, кто путает педиков с педофилами? — запальчиво спрашивает он и совсем другим тоном добавляет: — А если бы я был девушкой?       Я цежу виски, сидя на высоком табурете рядом с кухонной стойкой. Упрямство Дениса бесит, но я, по крайней мере, рад, что не надо больше играть опостылевшую мне роль «благоразумного взрослого» и «отца лучшего друга». Но теперь я должен играть роль ублюдка, что не так-то просто на трезвую голову.       — Но ты не девушка, Денис. Так что вали-ка нахуй, а?       — На ваш? — смотрит с вызовом. — Я не против.       — О, господи, ты идиот. Ты сам-то себя слышишь?       Я поднимаюсь и иду к дивану, Денис замирает, но сдаваться не собирается. Вызов из его взгляда никуда не делся, но к нему примешивается отчаянная надежда и страх. Я никогда не матерился при нём, никогда не делал ничего, что не сделал бы "идеальный отец" лучшего друга. Стас-то хорошо меня знает, а Денис всегда восхищался издалека и додумывал остальное. В юности часто влюбляешься не в человека, а в его выдуманный образ. Глупый пацан. Я заставляю Дениса встать и тащу, как нашкодившего котенка, за шиворот к выходу, он сначала идёт, но когда понимает, что его обманули, начинает сопротивляться. Завязывается идиотская потасовка, в которой Денис пытается не ударить, что было бы лучше, а обнять меня. Он виснет на мне, трётся об меня, утыкаясь зарёванным лицом в моё плечо, и тихо всхлипывает. «Люби меня. Пожалуйста, люби меня!» — слышу я в его дыхании и всхлипах, хотя он ни слова не говорит. Он начинает меня целовать, слепо, жадно и доверчиво, и у меня разрывается сердце. Как мы дошли до такого? Денис — красивый мальчик, с прекрасным характером, такой открытый, такой дерзкий. Если бы не Стас, если бы не эта безумная влюблённость, если бы я не годился ему в отцы… Я пропускаю момент, когда начинаю ему отвечать, но где-то в подъезде хлопает дверь, и я, вздрагивая, просыпаюсь. Нет.       — Ты мне нравишься, Марк, пожалуйста, не отталкивай меня, — шепчет Денис, почувствовав моё движение навстречу. Внезапное обращение «на ты» делает его таким близким и доступным, что я в первую секунду теряюсь, а во вторую начинаю ненавидеть себя. Хули ж ты делаешь, идиот…       Я тащу его обратно в комнату и толкаю на диван. Достаю с нижней полки журнального столика ноут, пультом врубаю телик и запускаю в браузере через VPN порнохаб, выводя его на большой экран. Выражение лица Дениса не разобрать, на нём столько всего, столько обвиняющего и изумлённого, что я предпочитаю на него не смотреть. Выбираю в тегах «анал» и «групповой секс», «большие сиськи», проматываю к началу оргии и расстёгиваю ремень. «Когда открывается бездна без дна, — я припоминаю первую строчку прочитанного когда-то стихотворения, и оно разворачивается до конца: — Когда открывается бездна без дна, влажные пальцы ищут упругость, нежность скрывает природную грубость, но режет глаза твоя белизна». Меня душит злоба на самого себя и свою похоть.       — Если хочешь, чтобы я тебя трахнул, раздевайся и ложись лицом вниз, — говорю я охрипшим голосом и смотрю на Дениса, на его раскрасневшееся лицо, полуоткрытый удивлённо рот. — Чтобы я не видел твоих причиндалов и мог представить, что ты женщина.       Он вздыхает, смотрит на мой возбужденный член, который я лениво поглаживаю через ткань трусов, поглядывая то на экран, то на него, и решается. Стягивает футболку, снимает джинсы и ложится животом на диван, повернув голову в другую от меня и телевизора сторону. Потом приподнимается на коленях и стягивает с себя трусы. Твою мать. Часть меня надеялась, что он сбежит, и я его больше не увижу, но другая часть возбуждена этой игрой и жаждет продолжения. Я подрываюсь, беру ключи со стойки и иду в коридор, чтобы вставить их в замочную скважину — так дверь невозможно открыть снаружи. Что ж я, сука, творю.       Когда возвращаюсь из спальни с презервативами и смазкой, Денис лежит в том же положении, уткнувшись носом в сложенные предплечья. Я не вижу его лица и не могу понять, дошел ли до него смысл того, что я хочу с ним сделать — не просто трахнуть, а унизить, растоптать его чувства. Хуже того, я не понимаю сам себя — меня возмущает, злит и возбуждает его покорность, мне хочется его обнять, успокоить, и одновременно сделать как можно больнее, чтобы он перестал так себя вести. Не позволял мне так обращаться с собой.       — Не пойми меня неправильно, — говорю я, неожиданно открывая в себе новые грани жестокости и садизма. Встаю коленом на диван и обвожу взглядом загорелую фигуру с белыми участками кожи на ягодицах. — Я трахну тебя, раз ты этого хочешь, но мужики меня не возбуждают — на твоем месте могла быть и надувная кукла, какая-нибудь силиконовая хрень для мастурбации. Ты это понимаешь? — я касаюсь его пальцами, и он вздрагивает. Провожу по спине, очерчивая белизну ягодиц, и чувствую, как он напрягается от моих прикосновений. Я начинаю дуреть от его близости, на самом деле я его хочу, очень хочу, едва сдерживаюсь, чтобы не вжаться в его ягодицы пахом. — Скажи, что понимаешь. Скажи, что действительно хочешь, чтобы всё было именно так. И что после этого ты оставишь меня в покое?       — Да, — бормочет Денис в сложенные предплечья, так что я его едва слышу. Я даже подозреваю, что он плачет, но он вдруг меняет положение: подтягивает и разводит колени, приподнимая зад, и обхватывает ладонью свой полувозбуждённый член. Левая рука по-прежнему под опущенной головой, но на этот раз я слышу его отчетливо. — Трахни меня, Марк, — говорит он, и у меня перехватывает дыхание. — Я буду для тебя чем угодно.