Пылающий август

Небо начинает светлеть, и над морем появляется первая бледно-розовая полоса. Я сижу на пляже, погрузив ступни в остывший за ночь песок и пропуская тонкие струйки через сжатые в кулак пальцы. Волны плещутся едва слышно, подчеркивая царящую вокруг тишину. Кроме нас четверых — Матео отбыл домой к семье, оставив нам в провожатые Ивана — на берегу только работники муниципальных служб, приводящие городские пляжи в порядок перед началом нового дня, и странного вида оборванцы, ищущие, чем бы поживиться среди оставленного туристами мусора. Больше всего их интересует недопитый алкоголь, из которого они потом сделают «коктейли» и впарят тем же туристам несколько часов спустя. После ночной «вакханалии», чувствую себя разбитым и приятно опустошенным. Как будто давление перекрученных, готовых рвануть внутренних пружин ослабло, и я наконец могу вдохнуть полной грудью, не опасаясь, что лишнее движение воздуха приведёт к срыву. — Стас, — зову я сына, сидящего рядом. Мне хочется извиниться за неловкость, которую ему не раз пришлось испытать за вчерашнюю ночь, но я понимаю, что это значит просить прощение за себя, за то, что я такой — квир, гей и сентиментальный кретин. — Я рад, что ты здесь. Спасибо, что приехал. Стас оборачивается. — Серьёзно? Нашёл за что благодарить. Тут классно. — Серьёзно, — киваю я. — Я очень соскучился по тебе, — я протягиваю руку, чтобы коснуться его спины. — Прости, что не смог это нормально показать. Но я очень счастлив, что ты здесь. Стас встряхивает головой, а Денис вздыхает, встаёт и уходит к линии прибоя. — Да уж, нормально так показал — страна чудес без тормозов, — говорит Стас. — Как будто узнал тебя впервые. — И за это прости, — я закрываю глаза. Куда без утренних похмельных извинений. — Ну, блин... слушай, пап, мне не пятнадцать, чтобы права качать: «ты ж отец» и всё такое. Уже четыре года прошло с тех пор, как я тебе по роже съездил, у меня было время переосмыслить жизнь. Я и Дениса тогда впервые узнал, так-то… — Марк — твой отец? — внезапно спрашивает Иван, прислушивавшийся к разговору. — Да, а ты что думал? Тот пожимает плечами: мол, мало ли, какие отношения между вами могут быть. Могу поспорить, что парень навидался всякого. — С моим мы подрались, и с тех пор я его не видел, — говорит он. — Ему не нужен сын пидор. — А мама? — Звонит иногда. Но приехать не просит и сама в гости не напрашивается. Для бати я умер, а зомбакам обычно не рады, — он усмехается. — Только плакать будет, если я вдруг заявлюсь. Мы надолго замолкаем, глядя на одинокую фигуру Дениса в предрассветной дымке прибоя. Он собирает камешки и кидает их в море. Светлая полоса над водой становится шире, набухает жаром первых солнечных лучей. Новый день обещает быть знойным, но пока нас обнимает ласковая нега предрассветных сумерек. Денис почти не знал своего отца. Он ушёл, когда ему было шесть, нанеся матери жестокую обиду, которую она пронесла через всю жизнь и передала сыну. Как родители закадычных друзей, мы были знакомы с Ариной давно, и я никогда ей не нравился. Лиля — куда ни шло, но я, не будучи в браке с матерью Стаса, казался ей воплощением пройдохи, бегущего от серьёзных обязательств. Она не уставала меня благодарить за внимание к её сыну, чем вызывала у меня оторопь и чувство вины, но за благодарностями всегда чувствовались немое подозрение и жгучая ревность. Мне даже подумать страшно, что она бы сделала, узнай она правду. Денис собирался хранить молчание до гробовой доски, а Арина в глубине души предпочла бы видеть сына одиноким, чем волноваться о тех, кто может разбить ему сердце, как когда-то разбили ей. Денис и был одинок. Поэтому тянулся к нам со Стасом и вызывал у меня щемящее чувство нежности, желание обнять и обогреть уже тогда, когда смотрел на меня с влюблённой тоской во взгляде. Это чувство переросло в любовь, желание о нём заботиться, я пытался ему это дать в России, но едва ли преуспел, опасаясь, что если наша связь станет явной, то всему придёт конец. А потом я уехал и оставил его одного. Нам не повезло, что началась пандемия, что Евросоюз закрыл границы для туристов. Мы оказались оторваны друг от друга, без возможности встретиться, почувствовать, поверить. Цифры заболевших росли, мир охватила паника, и никто не делал никаких прогнозов о том, когда всё это закончится. Ощущение бессилия что-либо изменить подкашивали даже меня. Во время созвонов я бесился, что Денис как будто бы не понимает, что не я решаю международные вопросы масштаба ЕС, что, в конце концов, я уехал ради нас, чтобы у нас был шанс быть вместе, не страшась разоблачения, но чувства брошенного ребёнка в нём были сильнее здравого смысла. И я не мог ничего с этим поделать. — Ему было тяжело без тебя, — говорит Стас, как будто подслушав мои мысли. Он тоже наблюдает за остановившимся на пустынном берегу Денисом: руки в карманы, чуть сгорбленная фигура. Он сутулится, когда нервничает, будто ожидает удара. — Мне кажется, он так до конца и не поверил, что ты с ним в отношениях, а не так: встретились, потрахались, разбежались. — Я не мог водить его на свидания, — вздыхаю я. — Город небольшой, меня там каждая собака знает. Его мама не переставала удивляться, что я принимаю такое живое участие в его судьбе. Если бы у неё возникли подозрения... — я передергиваю плечами. — Я всё это знаю. Тёть Арина точно бы не поняла. И Денис понимает, почему ты уехал. Первое время он так радовался, ждал, а потом границы закрыли, и он подсел на измену. Мы снова молчим. Сидим рядом сцепив пальцы рук, свисающих с колен, зеркаля позу друг друга. Наш новый знакомый Иван растягивается на песке и, кажется, засыпает. — Я не оправдываю, просто... первые месяцы было страшно. В Испании было самое большое число заболевших, а ты в группе риска... — Ну спасибо... мне же не семьдесят. — Ну хуй тебя знает! Оттуда всё выглядело иначе. — Я тоже о вас беспокоился. — И потом, прошло очень много времени. Это для меня ты батя, и никуда не денешься, а он всю жизнь на измене, всё время только ждёт, что его снова бросят. Короче, тебе повезло, что я его лучший друг, иначе он бы не приехал. — Он не хотел? — снова напрягаюсь я. — Хотел, но... ну сам понимаешь, вся эта ебанина... он не был уверен, что нужен тебе ещё. И боялся, что ты узнаешь ... ну... о его косяках и тогда точно всё. — Это не просто «косяк», Стас. Я тоже теперь ни в чем не уверен, — я тру лицо. Во мне снова поднимается страх: я не хочу его потерять, но ещё больше боюсь остаться в дураках. Глупая человеческая природа: почему нам так страшно быть обманутыми? — Если бы он признался сразу, а не юлил, что всё это «ничего не значит»... — А если бы и признался, то что? Было бы менее больно? — фыркает Стас. Не могу не признать, что он прав. Боли, ревности, страха потери избежать бы не удалось в любом случае, но всё же я цепляюсь за это «если бы он» как за спасательный круг для моей обиды. — Кто этот Антон? — Уверен, что хочешь об этом знать? — косится на меня Стас и после моего кивка продолжает: — обычный чувак, ничего особенного. Татуировщик, гонору дохуя, особенно по пьяни... — Сколько ему лет? Стас вздыхает, знаю, о чём он думает. И он прав. — Понятия не имею. Около тридцати. — Когда это у них началось? Стас пожимает плечами. — Наверное, ещё зимой. Это были не отношения, это была какая-то болезненная хуйня. Дэну было хреново, а тот приседал ему на уши. Они будто юзали друг друга, вот только я хуй знает зачем. — Зато я знаю зачем, — я разминаю кисти рук, чтобы отвлечься от чувства внутри. Действие алкоголя, которым мы старательно накачивались всю ночь, как будто совсем прошло, оставив после себя похмелье и смутное ощущение стыда. Чувство блаженного покоя и опустошения сменяет жажда действия: хочется вскочить, ринуться к линии прибоя, схватить Дениса и вытрясти из него всё это дерьмо. Стас поворачивается ко мне, смотрит исподлобья и вдруг усмехается. — Поехали домой, Марк, я устал. Я киваю, вызываю убер и отдаю ему телефон, чтобы он мог следить за прибывающей машиной. — Растолкай Ивана, спроси, куда его отвести. Сам поднимаюсь и иду к Денису, застывшему в лучах рассвета. Он стоит, спрятав руки в карманах джинсов, отвернувшись к воде. Когда я подхожу, он отворачивает лицо и принимается копать носком кроссовка песок. Я замечаю, что плечи его подрагивают, и моя злость улетучивается также внезапно, как появилась. — Поехали домой, — говорю я. — Скоро приедет машина. Денис кивает, но ничего не отвечает. Сглатывает, молчит ещё несколько долгих секунд, затем хрипло произносит: — Прости. Я пытаюсь развернуть его к себе лицом, но он отворачивается. — Посмотри на меня, Денис. Мне удается поймать его за плечи, и Денис поднимает зарёванное лицо, хотя всё ещё избегает смотреть на меня. — Посмотри на меня, — повторяю я, и наши взгляды встречаются. В его глазах страх загнанного в ловушку животного и боль. — А теперь скажи ещё раз. Губы дрожат и еле заметно шевелятся, но с них не слетает ни звука. Взгляд снова ускользает, но он делает над собой усилие, сжимает зубы, так что линия подбородка ожесточается. — Прости меня, Марк, — Денис смотрит на меня, и я вижу, как по щекам к уголкам губ сбегают ручейки слёз. — Это была ошибка. Я... я больше никогда... Я притягиваю к себе и обнимаю дрожащие плечи. «Никогда» — это так же долго, как и «вечно». — Подожди пока с клятвами. Подумай, — говорю я мягко. Глажу его по спине, и чувствую, как моя боль и обида растворяются в его раскаянии. Может быть, я дурак и всё повторится, но я не хочу нести нанесенную мне обиду через всю жизнь, как чёртово знамя. — Я уже подумал. Я люблю тебя, — Денис прижимается ко мне с доверчивостью изголодавшегося по любви ребёнка. Весь его лоск самоуверенного топа исчезает. — Пожалуйста, только не бросай меня больше. О, господи. — Не буду, — обещаю я. — Послушай. Наверное, сейчас не самый подходящий момент, но.. — я отстраняю Дениса, чтобы видеть его лицо. Чувствую, как он снова деревенеет. — Самый простой способ получить тебе внж — это оформить наши отношения. У тебя виза на три месяца, мы можем успеть. Не нужно отвечать сразу, подумай обо всём хорошенько. Недоверчивое изумление на лице Дениса сменяется едва сдерживаемой радостью. — Ты делаешь мне предложение? После всей этой хуйни? — я вижу, что он боится верить. — Это вообще возможно? — Придётся долго ждать, и ты не сможешь уехать в Россию, пока не получишь документы, но — да, это возможно. Хотел сделать тебе сюрприз, но ты меня опередил. Улыбка Дениса чуть меркнет. — Прости… — Ну, мальчишник, считай, уже состоялся, — меняю я тему и киваю в сторону растянувшегося на пляже Ивана. Пытаюсь улыбнуться, но меня самого охватывает сильное волнение. — В России мы по-прежнему будем друг другу никем, но в рамках Евросоюза наш брак будет легитимен. У нас будут все те же права, что и у гетеро-пар. — Я согласен. — Подумай сначала. Не отвечай из чувства вины. — Я подумал, Марк, это не из-за чувства вины. Я правда хочу этого. Я хочу, чтобы нас что-то связывало. Я втягиваю воздух и порывисто обнимаю его. Мне хотелось подать это максимально буднично: как вопрос оформления документов, но выходит иначе. Сердце стучит так гулко, что я больше не слышу ничего, кроме него: ни плеска волн, ни крика чаек — только собственное сердце и шепот Дениса, который целует мое небритое похмельное лицо, прежде чем найти губы. Может, я идиот, что сделал предложение после признания в измене, и да, я делаю это из желания привязать его к себе, не отпускать больше. Но я готов рискнуть. Нас прерывает окрик Стаса, что машина ждёт. Уже в такси сын отдает мне мой телефон со словами: глянь фотки. Я открываю альбом и вижу великое множество фотографий, на которых мы с Денисом целуемся на фоне восходящего солнца. Я понимаю, что момент, когда я сделал Денису предложение, был самым подходящим. Дома я проваливаюсь в сон, едва моя голова касается подушки. Мне снится смутное выматывающее ожидание, ссора и одиночество, поэтому, когда я просыпаюсь и обнаруживаю рядом Дениса, я испытываю облегчение. Я протягиваю руку и касаюсь его спящего лица. Он хмурится во сне, как будто видит нечто неприятное, я глажу его пальцами по нахмуренным бровям, по щеке. Мне приходит в голову: что если он произнесет сейчас во сне чужое имя? Дурак, нашёл, о чём думать. Закрываю глаза, прислушиваясь к собственному сердцебиению. «А что если» — язык тревоги и страха, не хочу портить себе этим жизнь. Приподнимаюсь над кроватью, легонько чмокаю Дениса в щёку и встаю, чтобы отлить. В квартире тишина, если не считать шелеста кондиционера. Дверь в гостевую спальню закрыта. Через закрытые ставни пробиваются яркие полосы света. Постояв немного под струями прохладного воздуха, я возвращаюсь в спальню и прикрываю дверь. Хозяин квартиры поскупился и поставил кондиционер только в гостиной, считая, что его будет достаточно для охлаждения спален — если держать двери открытыми. Но логика лэнд лордов редко совпадает с жизненными обстоятельствами. В спальне действительно душновато. Я открываю окно в патио, и до меня доносятся голоса и шум города. Врывается тёплый ветерок, над карнизами верхнего этажа синеет ясное без единого облачка небо. Сегодня мы могли бы поужинать дома на террасе: стейк, acelgas, бутылка Ribera del Duero. Отпразднуем помолвку — думаю я, испытывая неловкость за свою сентиментальную радость. Наконец мне пригодится моя большая терраса, которую я использовал разве что, чтобы выпить чашку кофе утром. Денис отбрасывает простынь, которой мы укрывались, и обнимает мою подушку. Ему жарко, но я не хочу открывать дверь: придётся немного потерпеть. Сажусь рядом, убираю прилипшие к щеке волосы. Я должен рискнуть и довериться. Как когда-то Денис доверился мне, хотя не сказать, что я так уж этого заслуживал. Я наклоняюсь и целую его щеку, уголок губ, шею чуть ниже уха. Прикусываю кожу над изгибом ключиц. Складка меж нахмуренных бровей Дениса разглаживается, ресницы трепещут, но он не просыпается. Он приоткрывает губы, и я касаюсь их своими, пробегая по ним языком. Денис балансирует между сном и явью, наши языки на мгновение соприкасаются, но его снова уносит в мир сновидений. Мой прекрасный sleeping beauty, чтобы разбудить тебя нужно нечто большее, чем поцелуй. Я снова спускаюсь к его груди, выцеловываю путь к ареолам сосков и вбираю один из них губами, языком обводя затвердевший бугорок. — Марк... — я слышу в голосе сонную улыбку. Рука, обвивавшая подушку, наконец её отпускает и касается моего затылка. Денис переворачивается на спину и потягивается, выгибаясь в спине и зевая во весь рот. — Доброе утро, cariño, — отрываюсь я на секунду от своего занятия и приступаю к нему снова, на этот раз облизывая левый сосок. Денис тихо постанывает и отвечает: — Доброе утро... надеюсь, теперь каждое моё утро будет таким... или точнее день... Я выцеловываю тропку к его животу, приподнимаю бёдра и стягиваю с него трусы. Эрегированный член Дениса красиво лежит на лобке, капля смазки тянется от головки к коже. Я слизываю эту каплю и целую вокруг, отодвигая член и дразня Дениса. Он шумно выдыхает и нетерпеливо ёрзает на кровати. Когда я сжимаю его член в ладони, он замирает, ждёт, что последует дальше, я накрываю головку языком, размазывая выделившуюся смазку по уретре. — Блин, Марк... не дразни меня. Я неторопливо беру в рот головку, посасываю, обвожу внутри языком. — Марк... — Денис двигает бедрами, желая, чтобы я взял целиком, но вместо этого я выпускаю головку изо рта и принимаюсь облизывать ствол, оттягивая мошонку вниз. Денис не то стонет, не то что-то говорит — я не могу разобрать что. Он пытается приподняться, но я толкаю его обратно, прижимая к кровати рукой и всё же беру его член в рот, так что головка упирается в моё горло. Поддерживая и массируя его ягодицы, я сосу его член, смазка смешивается с моей слюной, обильно смачивающей горло, из глаз брызгают слёзы, так как организм, вероятно, считает, что я собираюсь подавиться и отдать концы, поэтому старается, как может, чтобы этого не допустить. Я действительно почти отлетаю в мир иной от удовольствия и удушения, когда Денис вцепляется мне обеими руками в волосы, пытаясь от себя оторвать, и содрогается в оргазме. Я меняю положение, чтобы он кончил мне на язык, а не в горло. Когда Денис замирает, глубоко дыша и приходя в себя после оргазма, я выпрямляю спину и смотрю на него, перекатывая во рту его семя. Он хочет привлечь меня к себе для поцелуя, но я целую его сомкнутыми губами, а потом отстраняюсь и открываю рот, демонстрируя его сперму на своем языке. — Ой бля... — Денис вдруг смущается и закрывает руками лицо, а я подталкиваю его, заставляя лечь на живот. Раздвигаю его ягодицы, пальцами надавливаю на сфинктер и выпускаю содержимое моего рта в сжимающееся кольцо ануса. После оргазма Денис расслаблен, поэтому большой палец входит в смазанный проход без особых проблем. — Марк, ты такой, блядь, непостоянный... — Денис подтягивает к себе подушку, упирается в неё щекой и разводит ноги в стороны. — Ты вчера говорил, что хочешь, чтобы я тебя выебал так, чтобы ты сидеть не мог. — Слишком много матов, дорогой, — говорю я, продолжая его массировать изнутри большим пальцем. — Планы не поменялись, просто немного отодвинулись. Я наклоняюсь, целую его зад и развожу ягодицы, раскрывая проход. О, боже, что за зрелище. Набираю во рту слюны и выпускаю её внутрь, проталкивая языком. — О нет, Марк, только не... — я вижу как его член твердеет на глазах. Нежно пробегаю по нему пальцами, и Денис не заканчивает фразу только мычит, податливый, как воск. Место языка занимают пальцы. Я ввожу два, сгибая в фалангах, чтобы надавить туда, где должна быть предстательная железа. Денис обхватывает подушку руками, закрывает глаза и приоткрывает губы. Бессознательно приподнимает бёдра, помогая мне найти нужное место. Из открытого рта на наволочку тянется слюна. Наблюдая за ним, я добавляю третий палец, другой рукой беру презерватив. Мне нравится видеть его таким: раскрасневшимся и раскрывающимся навстречу мне и наслаждению. Я вхожу в него сзади. Вытаскиваю пальцы, приподнимаю бёдра, заставляя встать на колени, добавляю ещё смазки и вхожу одним движением до конца, зная, что не доставлю ему этим никакого дискомфорта. Сразу же начинаю толчки. Головой Денис всё ещё лежит на подушке, обнимая её руками, и всё его тело сотрясается от фрикций. Он выглядит одновременно невинно и пошло: тёмные кудри на голове подпрыгивают, когда я в него вхожу, пальцы сжимают ткань наволочки, из припухших губ, которые он время от времени прикусывает, доносятся сладкие стоны. Я вытаскиваю член и хлопаю по ягодице. — Поднимайся, — сталкиваюсь с мутным непонимающим взглядом. Сажусь у изголовья кровати, слегка себе подрачивая. — Или сюда, моя любовь. Хочу тебя видеть целиком. Денис подползает ко мне, тянется к моим губам, одновременно перешагивая коленом через мои бёдра. Мы целуемся, когда я направляю свой член в его задний проход, и Денис опускается на него, доставляя нам обоим массу приятных ощущений. — Я люблю тебя, Марк... — шепчет Денис, двигаясь ритмично и быстро, пока я оставляю на его шее засосы. — Я тоже тебя люблю, котёнок... — Не оставляй меня больше. — Никогда. Я подхватываю его под бёдра и снова заваливаю на кровать, целуя в губы и входя с интенсивностью, предшествующей эякуляции. Денис сжимает свой член и в несколько движений кисти достигает оргазма. Кончая, он выгибается и сжимает меня внутри, отчего накрывает и меня. Я кончаю бурно и долго, сильнее, чем вчера, и мне кажется, проходит вечность, прежде чем я отпускаю бёдра Дениса, на коже которого начинают проступать синяки. Я перекатываюсь на спину и блаженно растягиваюсь, пихая под голову подушку. Денис, охая, садится на кровати, проводит рукой по моему телу, от груди к бедру. — Такой загорелый, — говорит он. Рука замирает. Денис поднимает на меня взгляд. — Ты загорал без трусов? Я киваю. — Где? — На одном чудном пляже, не далеко от Сиджеса. Я покажу, — ловлю и целую его ладонь, тяну его к себе. Денис пытается бороться. — Какая же ты скотина, Марк, — шипит Денис, — ты в курсе, что это пиздец, как бесит! — Что? — Как ты тут развлекался без меня! — Не так, как ты. Денис сникает. Перестает отбиваться, а я перестаю его к себе тянуть. — Мне нравится, что ты ревнуешь, — говорю я. — Но волноваться тебе не о чем. Я сажусь рядом с ним на краю кровати. — Я не имею права тебе что-то высказывать, прости. — Имеешь, — я поворачиваю его лицо к себе и целую в губы. — Я тебя простил и сделал тебе предложение не за тем, чтобы ты всю жизнь мучился от чувства вины. — А зачем тогда? — Затем, что я верю, что это не повторится, и потому что люблю тебя, — пожимаю я плечами. — Глупый вопрос. Денис смотрит на меня со странным выражением и вдруг порывисто обнимает. — Любимый мой, глупый novio, — бормочу я, прижимая его к себе.

***

Утром двадцать пятого августа мы снова в аэропорту. Я обнимаю Стаса, как обычно, неготовый к разлуке. Не хочу его отпускать, но понимаю, что не могу этого не сделать: он должен решить сам, где ему жить. В отличие от Дениса он не стал мудрить по поводу получения вида на жительство, использовал визу по максимуму и засобирался домой. Я подозреваю, что сделал он так потому, что хотел снизить нагрузку на мой бюджет и повысить шансы на успех для Дениса. Не факт, что местные власти одобрят внж для двух финансово зависимых от меня одногодок, один из которых является моим сыном, а другой мужем. Даже для свободной Испании это чересчур. — Да ладно тебе, больше не закроют, — отмахивается Стас от моих опасений по поводу очередного локдауна. — Ты можешь остаться нелегалом, а через десять лет получить визу по оседлости. Я слышал, так делают, — предлагает Денис. — Видел бомжа возле банка на Passeig de Gràcia? У него ещё куча мягких игрушек вокруг. Он, между прочим, русский. — Лучше всё-таки по учёбе, — говорю я. — Я вообще ещё не решил, хочу ли я тут жить. Постараюсь приехать на Новый год, а там посмотрим, — рассеяно отвечает Стас, обнимая на прощание Дениса и оглядывая толпу поверх его плеча. И вдруг чмокает его в щёку: — Не скучай, мамуль. — Придурок, — морщится Денис и трёт щёку, как будто надеясь стереть поцелуй. Я замечаю кольцо на безымянном пальце его руки и улыбаюсь. Мы не привыкли к новому статусу, и он всё ещё вызывает у нас приливы нежности друг к другу и глупого счастья. Я притягиваю Дениса к себе и целую в ту же щёку, что и Стас. Тот привычно закатывает глаза, берётся было за сумку, но тут же отпускает, заметив кого-то в толпе. На лице Стаса расцветает уже знакомая нам самодовольная улыбка. — Привет, — мелкий и угрожающий Иван сегодня в черном кроп-топе, черно-белой рубашке с коротким рукавом поверх и черных же джинсовых шортах чуть выше колен. Открытые участки тела почти сплошь покрыты татуировками. Денис уже практически устроился тату-мастером в салон его приятеля, осталось получить документы. — И, наверное, пока. Парень здоровается со всеми, но, прощаясь, смотрит только на Стаса. Обнимает и хлопает его по плечу. Между ними чувствуется натянутость, так что мы с Денисом обмениваемся взглядами. — Пока, Ваня, — говорит Стас и целует его по-испански в щёку. — Ну ты кобель, — с восхищением изрекает Денис. — И ничего мне не рассказал! — Напиши, когда приземлишься, — говорю я. «Ивон» не говорит ничего. Стас берёт сумку, машет нам на прощание и идёт на досмотр. Мы, постояв немного, разворачиваемся и идём прочь. Я опускаю руку на плечо Ивана. На нём темные круглые очки, а под ними, что-то мне подсказывает, красные от слёз глаза. — У меня подаренный вискарь из дьютифри до сих пор не открыт. Зайдёшь к нам? — я бросаю взгляд на Дениса, и тот кивает. Уверен, что ему тоже любопытно услышать эту историю. — Знал же, что он натурал, сука, — Ваня поднимает очки и трёт глаза. Да, я был прав. — Зайду, хули теперь... — он тяжело вздыхает. — Поздравляю, кстати... Одни женатики вокруг, блядь.