Пылающий август

Мы выходим в тёплый барселонский вечер. Солнце висит над горизонтом, окрашивая мир нежными золотыми лучами. Ветер играет кудрями на голове Дениса. Стас, несмотря на обеспокоенность из-за моей внезапной смены настроения, в предвкушении приятного вечера: с уложенной обесцвеченной чёлкой, в модных мешковатых бриджах и футболке без рукавов с миллионом купленных вчера на пляже фенечек и ремешков на запястьях. Не могу не признать, что он хорош. На правом бицепсе геометрический узор незаконченной ещё татуировки. Денис чуть выше и более худощав, в простой белой футболке и светлых джинсах — рядом со Стасом он выглядит буднично, но ничуть не менее привлекательно. Я ещё чувствую саднящую тяжесть остаточного удовольствия в прямой кишке и хочу большего, но желание только ещё больше распаляет мою ревность. Праздная суета Барселоны через призму моего внутреннего состояния кажется сюрреаличной. Мне приходит в голову, что, возможно, мои подозрения беспочвенны, что это совпадение, случайность, но опыт говорит мне, что самое простое объяснение — самое правильное. Денис — молодой парень, я был у него первым, затем последовали долгие и выматывающие отношения на расстоянии. Всё, о чём он говорил сегодня, выдаёт нечистую совесть. Он прав: я действительно держал дистанцию. В России я не мог иначе, всё казалось таким шатким, ненадёжным. Поэтому я сделал всё, чтобы сделать наше будущее возможным. Но, похоже, опоздал. Я иду позади Дениса и Стаса, болтающих о нецелесообразности карантина и повторяющих разнообразные слухи о последствиях болезни и вакцинации. Они испуганы, но беспечны, для них есть только миг сейчас и очень смутное представление о том, что будет. Они ещё верят, что кто-то — Бог, судьба или другие люди, — сделает что-то для них и за них. Исправит и поможет. А если нет, что ж, к черту такого «бога». Мне это знакомо, потому что я был таким же. Юность беспечна, нетерпелива и эгоистична: «Я хочу, чтобы ты любил меня вечно». Денис оглядывается, в его взгляде тревога. Останавливается, ждёт, когда я с ними поравняюсь. Я смотрю на него прямо, не скрывая своих чувств: я устал думать о других и сглаживать углы в ущерб себе. От его одуряющей близости у меня перехватывает дыхание. В конце концов ждал не только он, но и я, и теперь все усилия, предпринятые ради этого мига, кажутся бессмысленными. — Марк, что не так? — говорит Денис, когда мы встаем на эскалатор, спускающийся в метро. Он стоит на ступень ниже, смотрит на меня исполобья. Я вижу, что ему нелегко начинать разговор, но ещё тяжелее оставаться в неведении о возможных причинах нашей размолвки. Стас отворачивается, занятый разглядыванием ламп на стенах и других пассажиров. Я зол на них обоих. — Кто такой Антон? — прямо спрашиваю я. — Коллега, — отвечает Денис без запинки, но на меня не смотрит. — Я рассказывал, что учусь бить татухи. Он меня учил. — Тогда почему ты скрыл от меня сториз? Он смотрит с недоумением, но потом на его лице появляется досада. — Блин, я совсем забыл. Я... — эскалатор заканчивается, и он сбивается с мысли и с шага. — Было, что скрывать? Денис останавливается, и я прохожу вперёд, он идёт следом. Стас старается держаться от нас подальше и припускает к путям на приличной скорости. — Это же ерунда, Марк. Подумаешь, сториз! — Денис пытается выглядеть беспечным, но я вижу, что он нервничает, и у меня окончательно портится настроение. — Что ты скрыл, Денис? — Да ничего! Ничего такого, — Денис дёргает плечом, будто пытаясь избавиться от моей хватки, — почему это так важно, вообще? Кое-кто из проходящих мимо туристов и местных поглядывает на нас любопытством, и Денис невольно понижает голос. Стас топчется на платформе, делая вид, что он с нами не знаком. Это внезапно вызывает у меня приступ веселья. Барселона, какой я успел узнать её за полтора года, обожает публичные страсти в стиле Альмодовара. Никто не осуждает нас за проявление чувств, но многим интересно, что между нами произошло. Я и сам не прочь это выяснить. Мы молча заходим в поезд, садимся рядом, Стас напротив. Он бросает на Дениса раздраженный взгляд. — Блядь, да расскажи ты уже. — Тебя забыл спросить, — огрызается Денис. Горбится, поднимая плечи к ушам, снова напоминая мне ершистого подростка. Сжимает в руках телефон так, что кажется, сейчас психанёт и швырнёт в Стаса. — Я не хотел, чтобы ты подумал что-то не то. Поэтому скрыл, — говорит он терпеливо и поворачивается ко мне. — Может, поговорим об этом потом? Наедине? Наедине я бы уже устроил истерику, весело думаю я. И вдруг понимаю, почему не мог позволить себе «расслабиться» всё это время, потому что с другими чувствами освободился бы и гнев, что я копил и скрывал даже от себя все эти годы. Так что то, что я испытываю сейчас, несмотря на боль разочарования, сродни освобождению. — Почему я мог подумать что-то не то? — задаю я следующий вопрос, игнорируя просьбу Дениса. Сидящий напротив Стас усмехается, я вижу, что он злится, и, кажется, ему есть, что сказать, но он только качает головой и утыкается в телефон. — Ладно, — наконец решается Денис. — Я скрыл фотки с днюхи Антона. Я не хотел, чтобы тебя это задело. Я тру глаза, давая себе пару секунд, чтобы осознать реальность за пределами этой драмы абсурда. Имя «Антон» режет мне слух и отдается глухой болью в районе диафрагмы. Я смотрю на бегущую строку с названием станций, встаю и подхожу к дверям. Стас и Денис поднимаются вслед за мной. — Марк, ну, блин, я не хотел, чтобы так получилось. — Не хотел меня задеть, я понял. Поэтому выложил фото с парнем в сториз, которые от меня скрыл. Чтобы я не расстроился. — Всё не так. Это ничего не значит, я не хотел, чтобы ты решил, что это... — Измена? — я поворачиваюсь к нему вполоборота и улыбаюсь. Учитывая, что меня трясет от бешенства, улыбаюсь я, должно быть, как маньяк. Мне хочется схватить его за грудки и вытрясти из него всю эту дурь, заставляющую думать, что ничего такого не произошло. — Да, — Денис, бежавший за мной след в след, почти сталкивается со мной и отступает на шаг. Толпа людей, как волна, натыкается на нас и расступается, огибая наши внезапно застывшие фигуры. Вылавливаю парочку: «joder!» и «hijos de puta». — А разве это не так? — спрашиваю я, как можно спокойнее, и ищу правду в его ускользающем от меня взгляде. — Кому ты врёшь, Денис? Мне или себе? — Пап, пойдём, — Стас редко называл меня так дома, а сегодня уже второй раз. Мой самостоятельный и взрослый сын скукоживается до маленького мальчика. Ему неловко за сцену, которые мы тут устраиваем, он тянет меня к выходу за рукав. Я вырываю руку. — Марк, это ничего не значит. Я думал, что тебе всё равно, — Денис теребит ворот моей рубашки, не решаясь поднять на меня взгляд. Я понимаю, что он делает это неосознанно, но у меня всё равно возникает чувство, что они оба мной манипулируют. — Ты спал с ним? — Да бля, — вполголоса ругается Стас. Я понимаю, что ему чертовски неуютно, но я не могу уйти, не выяснив всё до конца. — Да! — вдруг выкрикивает Денис чуть ли не с вызовом, мол, доволен? И тут же сникает. — И я полагаю, что не единожды, раз он продолжает тебе писать. — Марк, не надо, — в голосе столько беспомощности и мольбы, что другого ответа мне уже не нужно. Денис поднимает на меня взгляд. — Это ничего не значит. Тебя там не было! Не было, ясно?! Я поворачиваюсь к Стасу: — И ты об этом знал? — А что я должен был сделать? Запретить? — взрывается тот. Я пожимаю плечами. — Бьенвенидо во взрослый мир, где нет простых и правильных решений. Я разворачиваюсь и продолжаю путь, вливаясь в общий поток беспечной толпы. — Марк, подожди, — меня нагоняет Денис, хватает за руку. — Прости меня. Это, правда, ничего не значит. Я мягко высвобождаю кисть из его хватки, качаю головой. — Хорошо. Я бы предпочёл, чтобы впредь меня не обманывали. Вы оба. Мне не нравится чувствовать себя дураком. — Значит ты не злишься? Я усмехаюсь. — Ещё как злюсь, Денис, но прямо сейчас, мы просто об этом забудем и насладимся прекрасным вечером. Я машу рукой, увидев Матео, подхожу к нему первым, обнимаю и целую в щёку, давая понять, что разговор окончен. — Планы поменялись, — говорю я Матео, не сразу отстраняясь. — Я понял, что не могу отдать своего натурального сына тебе на растерзание. Матео очаровательно улыбается и кивает. — Понимаю, риски велики, — он оглядывает любопытным взглядом Дениса и Стаса, которые застывают перед ним в приступе внезапной робости. Он втягивает ноздрями воздух. — И чувствую перемену. Hola, guapos. — Матео игнорирует протянутую Стасом руку и заключает его в объятия, и я могу поспорить, что они чуть более жаркие, чем принято у друзей в Испании. — Стас и Дэ́нис... Дэни́с? — Денис, — поправляет тот, чуть морщась. — Де-ни́с. Матео пробует несколько раз, но выходит настолько плохо, что вызывает только смех и попытки помочь с фонетикой. — Это старое греческое имя, наверняка, есть аналог в испанском, — говорю я. — Прошло от греческого «Дионис», «Дионисий». — Диони́сио, — произносит Матео на южном испанском, шепелявя на «с». — М-м... Раз среди нас сам юный Бахус, грех не устроить вакханалию в его честь. Он приобнимает Дениса за плечи и увлекает вперёд. Я смотрю на их удаляющиеся фигуры и в который раз за сегодняшний день теряюсь, как назвать охватившее меня чувство: похоть, злоба или оглушающая ревность. Какая вакханалия без козлоногого силена, исходящего слюной на прекрасное юное божество? В полумраке бара мы выпиваем пару шотов за стойкой, затем с пивными бокалами перемещаемся за столик на террасе. Официантка приносит тапас, заменяющие нам сегодня ужин. По мере винных возлияний напряжение тает, Денис жмётся ко мне, как котёнок, пытаясь заслужить прощение. Я его поощряю, успокаивающе глажу по бедру. Заказываю всем по бокалу кавы и устрицы, которые никто, кроме меня, не способен оценить. Матео шепчется со Стасом, которому, как ни странно, действительно льстит внимание гея. Древние стены и мощённые камнем улицы, освещенные жёлтыми кругами фонарей, весёлый ропот пьяниц и первые аккорды группы, настраивающей гитары, погружают нас в атмосферу праздности, которую чаще можно ощутить в кино, чем реальности. Матео увлекает Стаса танцевать. Они двигаются красиво, танцы у испанцев в крови, и Матео умело скрывает деревянность движений Стаса, которые, впрочем, того ничуть не смущают. Вскоре, он уже обнимает девушку, оставив красавца Матео ни с чем. По обилию звуков «ж» и «ш» в песне я определяю, что вокалист поёт по-каталонски. — Марк, я люблю тебя, — говорит Денис и поворачивает мою голову к себе. Мы оба уже достаточно пьяны, чтобы целоваться посреди толпы натуралов. — Прости меня, ладно? Ответить словами я не успеваю. Мой слух выхватывает из общего гула «Oye, marikas!», я привычно напрягаюсь, но, отстранившись от Дениса, вижу усаживающегося напротив нас Матео. — Самое время познакомить вас с Ивон, chicos. Она танцует в клубе неподалёку, — с ловкостью фокусника Матео выгружает из кармана вереницу цветастых тряпиц и сваливает перед нами на стол. — На вечеринке масочный режим, я взял на себя смелость подготовиться. Нужна ещё одна, — и он исчезает в дверях бара. — What the fuck? — с очаровательным русским акцентом вопрошает Стас, вернувшийся после танцев, и выпивает оставшееся пиво за пару глотков, как воду. — Мы идём на вечеринку, — Денис выбирает маску с радужным сердцем, цепляет её на уши. — В гей-клуб? — с деланным возмущением произносит Стас, с брезгливостью отодвигает маску радужной расцветки и с сомнением рассматривает чёрную со стразами. — Ладно. Там будут только педики и лесби? Он повторяет вопрос в более цензурном английском варианте вернувшемуся с маркером Матео и натягивает маску на лицо: стразы сверкают оскалом черепа. Модно, готично, молодёжно. — В сущности, кто угодно, — отвечает Матео, сосредоточенно выводя что-то на обычной медицинской маске. — Тебе понравится. Довольно улыбаясь, он кладёт продукт своего труда на середину стола и берется за свой полупустой стакан. — Чей стакан окажется пуст, выбирает первым. До дна! — он громко стучит пивным бокалом по столу и опрокидывает его в рот. Мне ничего не остаётся, как последовать его примеру. Надо ли говорить, что мне достаётся маска с художеством Матео. Когда я расправляю её, вижу бессмертную международную классику: мужской половой хуй с капельками спермы вокруг головки. — О нет, Марк, ты это не наденешь, — стонет Стас. — Почему это? Мне она нравится. Я и правда с удовольствием натягиваю её на лицо. Наверное, с тем же чувством я выходил на свой первый Прайд в прошлом году. Матео хлопает меня по плечу. — Vámonos chicos! Из-за опьянения наш недолгий путь из степенного Борна в эклектичный многонациональный муравейник Раваля остается в памяти нарезкой ярких кадров. Мы петляем по средневековым подворотням Готики, целуемся с Денисом и делаем селфи на площади у Кафедрального Собора, Стас мочится у одной из финиковых пальм, Матео пугает его полицией, и мы преодолеваем последние несколько кварталов бегом. — El barrio chino, — представляет Матео открывшийся нам грязный проулок. — Район воров и борделей. С тех пор много, что изменилось, но он по-прежнему привлекает маргиналов всех мастей. Берегите телефоны и кошельки. — Жан Жене здесь обслуживал и грабил своих клиентов, и терпел побои от своей большой любви, — мечательно говорю я. — Кто? — переспрашивает Стас. — Звучит сомнительно. — Писатель, маргинал и гей-икона ХХ века, — поясняю я. — Запредельно сомнительный тип. Узкие и кривые улицы Раваля, зажатые между высоких желтоватых домов сверху донизу завешены тряпками. От балкона к балкону тянутся веревки, на которых развешено бельё. Закрытые ставни магазинчиков исписаны граффити. Молодая девчонка, стоящая на углу, у уводящей в подвал лестницы, улыбается нам приветливо, но заметив наши маски, теряет интерес. Нам встречаются маргиналы всех возрастов и национальностей, и несмотря на заверения Матео о нашей полной безопасности, я бы все же не сунулся сюда ночью один. По крайней мере пока не усвою негласные правила здешней ночной жизни. Когда Стас и Матео скрываются в клубе, Денис меня останавливает и протягивает пачку сигарет. Я давно не курю, но из-за алкоголя и стресса сегодняшнего дня принимаю предложение. Беру сигарету, сдвигаю уже надетую маску на подбородок и прикуриваю. — Ты меня простил? — спрашивает он. Сквозь эйфорию алкогольного дурмана пробивается раздражение. Рукой с зажатой между пальцев сигаретой я чешу бровь, оглядываю пёструю пьяную толпу: кто-то явно из клуба, кто-то — настоящие маргиналы, надеющиеся впарить туристам дурь и шлюх. «Баррио чино» стал куда чище и безопаснее за последние сто лет, но что-то не меняется никогда: страсть невозможна без хаоса и грязи. — Марк? Простил ли я? Я вздыхаю и глубоко затягиваюсь. Куда я денусь. Как бы там ни было, я всё ещё его люблю. Другой вопрос, что делать со страхом, злостью, обидой? Могу ли я быть уверен, что он не врёт мне сейчас? — У вас с ним отношения? — спрашиваю я. Из-за того, что я давно не курил, никотин действует неожиданно сильно. — О господи, нет. Я же сказал, что это ничего не значит. У него есть девушка, просто... так получилось. — Получилось, что вы стали трахаться? Прости, Денис, я слишком старомоден, чтобы вестись на такую хуйню, — я затягиваюсь, надеясь на никотиновую анестезию. — Что ты собираешься делать дальше? Вернёшься к нему или останешься здесь? — Я хочу быть с тобой, Марк, — Денис смотрит на меня большими оленьими глазами. — Я люблю тебя, всегда любил, ты же знаешь. Это с тобой у меня отношения. Я пожимаю плечами. — Ты хочешь моего внимания, моей любви, заботы, но кого ты любишь на самом деле, я не знаю. — Так нечестно, Марк! Я тоже не был уверен. То, что ты говоришь, не всегда совпадает с тем, что ты делаешь. Ты всё время вёл себя так, как будто тебе на меня плевать. Я не хотел тебе говорить, потому что боялся, что ты просто пожмёшь плечами и свалишь в закат! Еще и скажешь, что так для меня лучше. Ты как будто только и искал повод. — Это неправда, я тебе уже сказал, что я вовсе не... — Сегодня! Ты сказал это только сегодня! Знаешь, каким говном я себя почувствовал?! Меня разбирает смех. — Ну прости, что надавил на больную совесть своими признаниями. — Блядь, да я не об этом! — А о чем тогда? — Я хочу, чтобы ты меня простил! Чтобы мы забыли об этом и жили дальше! Я начинаю смеяться в голос, из-за чего на лице Дениса проступают красные пятна. Я сминаю сигарету в урне. От компании рядом распространяется пряный запах табака, надо было стрельнуть у них самокрутку, а не давиться этим говном. — Денис, так не работает. Ты злишься на меня, а вовсе не просишь прощения. Я могу сказать, что я тебя простил, но я тоже на тебя злюсь. Похоже, мне повезло, что у твоего Антона есть девушка, но... — я криво улыбаюсь. Ты представить себе не можешь, каково это, пытаться удержать молодого любовника, чувствуя себя при этом старой развалиной. — Ты понимаешь, что мне понадобится время, чтобы начать тебе снова доверять? Пойдем, проверим как там Стас. — Значит, ты меня не бросаешь? — он пытается удержать меня за руку. — Нет. Мои намерения в отношении тебя серьезнее некуда, — говорю я. — Но в мои планы не входит прощать тебе измены и враньё. Пошли. Несмотря на ограничения, в клубе немало народу, хотя он вовсе не таких внушительных размеров, как я ожидал. Все, как и мы, в цветастых масках, но моя, как ни странно, имеет особенный успех. В конце концов мы добираемся до барной стойки и находим Стаса и Матео в компании ещё одного парня. Среди радужной полуголой толпы (за несколько минут я имел удовольствие увидеть немало голых торсов и ягодиц) он выглядит экзотично: в кепке и спортивной олимпийке Баленсиага, сценического вида узких коротких брюках и больших тяжеловесных ботинках. Шея забита татуировками до самого подбородка, из-за чего он выглядел бы угрожающе, если бы не малый рост. Я с приятным удивлением отмечаю, что они общаются со Стасом довольно непринуждённо. — Несравненная Ивон, — представляет парня заскучавший Матео, едва завидев нас, и тот оборачивается. Маска покачивается на левом ухе, в мочке зияет дыра туннеля. Надо же, с таким именем я ожидал увидеть как минимум дрэг-квин, а не стилягу-гопника с постсоветского пространства. — Земе-еля, — говорит Ивон по-русски, пьяно растягивая гласные, и притягивает к себе мою голову. — Приятно видеть тут славянские лица. Заебали эти кудрявые... нихера не понимают. А маска — респект. Уважаю. Он скорее хлопает, чем обнимает Дениса, который всем своим видом демонстрирует недоступность для любых близких контактов. Я понимаю, что Денис воспринял мои слова всерьёз, и впервые за вечер чувствую к нему нежность, а не обиду. Простить друг друга не так-то просто, но по крайней мере я знаю, что наши отношения ему дороги. Ивон находит нам вип-места рядом со сценой, натягивает маску с собачим оскалом и куда-то исчезает. — Это твой бывший? — я наклоняюсь к Матео, чтобы перекричать музыку. Тот кивает. — Бешеная собака, — улыбается Матео с нежностью, — сначала скандалит и дерётся из-за ерунды, потом зализывает там, где покусал. В сексе очень хорош, но в отношениях полный пиздец. Стас разливает неизвестно откуда взявшуюся текилу. Держится уверенно и спокойно, так что я тоже расслабляюсь. — Ну как тебе гей-клуб? На сцене томная брюнетка с ярким макияжем исполняет липсинг «Halo» Бейонсе. Очень артистично и талантливо, по крайней мере меня пробирает до глубины души. — Как в «Королевских гонках РуПола», — усмехается Стас. Мы выпиваем. — Ты знаешь РуПола? — удивляюсь я, ставя пустую рюмку на стол. — Денис восполнил пробелы в моём образовании, заставив пересмотреть всю ЛГБТК+ предложку Нетфликса. Большая часть — говно редкостное, — он окидывает нас взглядом. — Вы помирились? Я пожимаю плечами. — Мария де ла Энкарнасьон, — Матео указывает в сторону исполнительницы, которая падает в руки мускулистых танцовщиков под последние аккорды песни. — Сейчас будет Ивон. — Он же бухой в хламину, — замечает Стас. — Это никогда не мешало ему танцевать, — хмыкает Матео. Толстушка дрэг-квин представляет Ивон как юношу, рожденного в суровой морозной Сибири, вскормленного медведями и сбежавшего от преследования КГБ, чтобы сохранить свою кристально чистую душу для мужской любви. Под первые замедленные музыкальные аккорды Ивон, в той же спортивной олимпийке и кепке, но в ботильонах на платформе и высоченной шпильке, виляющей походкой выходит на середину сцены и садится на корты. Между большим и указательным пальцами зажат незажжённый окурок сигареты. — О, боже, — стонет Стас, давая понять, что культурные коды причиняют боль не только мне. — Вот это кринж... Когда темп сменяется на быстрый, Ивон поднимает зад кверху, выпрямляя ноги, и выгибается, стрельнув окурком в публику. Перфоманс Ивон, несмотря на щемящее чувство кринжа, впечатляет. Соблазнительные женственные движения high heel dance сочетаются с пацанскими выебонами, иногда проскальзывает даже что-то похожее на народные танцы, с выкидыванием ног и широкими взмахами рук. Я не удивляюсь, что публика встречает танец Ивон с восторгом. Под электронную долбёжку с речитативом на русском, который разобрать не удаётся, Ивон сдирает с себя олимпийку и, оставшись в чёрной майке-агкоголичке, не то отжимается, не то совокупляется со сценой под возбуждённые выкрики из зала. Через мгновение он снова садится на корты, разводит колени и сжимает свои яйца с таким лицом, будто приглашает его трахнуть. Музыка стихает. Под гул аплодисментов Ивон подходит к краю сцены. Обводит взглядом тестостероновую толпу, надменно улыбаясь самым ретивым фанатам и указывает на наш столик. — Ивон нужна жертва, — говорит Матео и встаёт. — Мы договорились, что это будешь ты, Марк. — Что? — Соррян, Марк. Уж лучше ты, чем я — подтверждает наличие заговора Стас. — Ваня сказал, что это что-то типа приватного танца и тебе понравится. А я чувствую, что задолжал, так что… Я бросаю взгляд на Дениса и решаю: почему бы и нет. Живём один раз. Матео передаёт Ивон стул, а толпа под дружные завывания выносит меня на сцену. Начинается следующий трек. К счастью, роль в танце у меня исключительно пассивная. Ивон усаживает меня на стул, перекидывает ногу через мои бедра и движется над ними, едва касаясь. Меняет позу, так что его выпрямленная нога пролетает у меня над головой, нагибается, выставляя зад вверх, приглашающе гладит себя и снова опускается ко мне на колени на этот раз спиной к моему лицу. Меня слепит свет софитов, так что зрители предстают некой неразличимой массой. Чтобы немного отвлечься от происходящего, я прислушиваюсь к словам песни, которая как и предыдущая ускоряется и меняет ритм. «Буду ебашить без вдохновения Ты не помеха, не создаешь трение...» Едва я успеваю успокоиться, что прикосновений, как таковых, не происходит, как Ивон падает ягодицами мне на яйца и елозит на них так, что меня бросает в пот. Мои руки невольно взлетают, чтобы его схватить, но замирают в нерешительности. Ивон откидывается назад, так, что его голова оказывается у меня на плече, берёт мою руку, гладит ею себя по груди вниз. И когда мои пальцы касаются края его «алкоголички», я понимаю, чего он от меня хочет. Задираю ткань, скольжу ладонью по голой татуированной коже, зрители испускают голодный вой. Ивон снова слетает с моих колен, демонстрируя всему залу бугор под натянувшейся тканью моих брюк. Завязывает мне глаза шёлковым шарфом, и я понимаю, что самое интересное только начинается. «Но ты хочешь космос — Малыш ты застрянешь, Я там тебя брошу За то, что ты скучный…» Раздаётся оглушительный рёв, и Ивон снова у меня на коленях. Я чувствую, что что-то изменилось, легко касаюсь его бедра, чтобы проверить свою догадку, и натыкаюсь на разгоряченную голую кожу. Мне стоит больших усилий, чтобы не продолжить своё исследование, но пахом, членом и яйцами я чувствую, что между нами уменьшилось количество ткани. Могу поспорить, что он снял брюки одним рывком, как профи. Нащупываю резинки фетишистских трусов на его ягодицах, открывающих зад, но скрывающих член. По улюлюканью понимаю, что шоу и не думает заканчиваться. Ивон берет мою руку, и в неё льётся что-что склизкое. Привычно растерев это между пальцев, я понимаю, что это лубрикант. Ивон опускает мою ладонь к своему паху и мои пальцы сжимаются вокруг члена. Провокационно елозя на моих бёдрах, он двигает моей рукой по силиконовому стволу, и у меня действительно возникает ощущение, что я дрочу ему на виду у всех. Я благодарю бога за то, что моё лицо скрывает маска с дурацким рисунком Матео. Я настолько дурею от ощущений, что с трудом осознаю, что всё это часть перфоманса. Слух вылавливает очередную фразу из песни: «я сверху, а значит я бог». И снова всё меняется. Ивон поворачивается ко мне, я чувствую, что в маску упирается силиконовый хуй. В ужасе я думаю, что он заставит меня его ещё и отсосать, но Ивон только проводит им по моим губам через ткань маски, видимо, играя в завершение, и обессилено валится ко мне на колени. Развязывает мне глаза и представляет меня публике на смеси языков: — Sugar daddy Марк из солнечного Магадана! — оттягивает на мне маску и, прежде чем я успеваю что-то сообразить, целует меня взасос. Толпа нам радостно рукоплещет, а я пытаюсь найти хоть толику силы воли в возбужденном до предела теле, чтобы его от себя оторвать. Денис, — вертится в голове, — твою же мать... Не спорю, я шел сюда с желанием что-то ему доказать, но всё же я не хотел причинить ему боль. Или хотел? Когда я растрёпанный, возбуждённый спускаюсь к нашему столику, Денис поднимается ко мне навстречу. Руки в карманах, неприступный, как скала. — Сука ты, Марк, — говорит он серьёзным трезвым голосом. Я пожимаю плечами и криво улыбаюсь, плохо скрывая своё состояние. — Это шоу... — я притягиваю его за ворот футболки к себе и неловко обнимаю, прижимаясь к нему бедрами. Массирую пальцами затылок. Чувствую себя пьяным и дурным донельзя. Через плечо Дениса вижу, как Стас салютует мне стопкой текилы. — То есть «ничего не значит», я так полагаю. — Сука, — повторяет Денис. Такой красивый и чертовски злой. — Грёбаное мстительное мудло. Ненавижу тебя. Денис наклоняется и жадно меня целует.