Под доспехами

      Питер улыбается.       Тони плачет.       Честно говоря, отец из Старка младшего никудышный. С ролью наставника он ещё справляется — более-менее, хотя и здесь Паркеру не повезло, — но когда дело доходит до отцовских обязанностей, вот тогда-то ощущается вся эта неуверенность, осторожность, смятение. Как будто Тони каждый раз сомневается, правильно ли сделал то или другое.       Вот и сейчас гений стоит, засунув руки в карманы, и заикается, мнётся, совсем как школьник.       — Всё чудесно, мистер Старк, всё в порядке, — улыбается Питер лучезарно и до боли наивно. — Ничего страшного, что вы забыли про мой день рождения.       Старк шумно вздыхает и сопит. Ему хочется сказать что-нибудь, нарушить вязкую тишину, — её слишком много, захлебнуться можно, — но просто «что-нибудь» явно недостаточно. Остаётся молчать и косо посматривать сверху вниз из-под тёмных стёкол розовых очков. Иногда Тони кажется, что он ходит в них всю жизнь.       И так боится снимать.       Питер наклоняет голову набок и ухмыляется. Его ни капли не заботит и не обижает то, что Тони порой слишком строжится, перегибает палку, ставит какие-то ограничения… забывает о чём-то или просто не знает, как себя вести. Питеру, честно, очень льстит, что сам Железный Человек пытается стать для него чем-то большим, чем наставник. Слишком льстит.       Поэтому Паркер и не обращает внимания на неудачные попытки, которых гораздо больше.       — Я обязательно выкрою время завтра, и мы проведём его вместе, — наконец заверяет Тони и неоднозначно мотает головой. Питер улыбается ещё шире, — что за дитя, — Старк же еле сдерживает дрожь в пальцах.       Он плачет у себя в лаборатории, потому что снова не справляется.

***

      Питер улыбается так счастливо, что Тони даже не успевает надеть шлем. Все видят слёзы Старка. Все видят, как он стучит пальцами в такт биения сердца Питера. На приборах высвечивается ломаная линия — диаграмма.       Тони до сих пор не до конца понимает, что происходит. Ребром ставится вопрос: зачем вообще позволять Паркеру патрулировать город? Кто знает, вдруг какие-нибудь ублюдки опять нападут с ножом?       — Их трое было, — с пугающим воодушевлением рассказывает Питер, — а я уже в гражданке. И, типа, я ж не могу им просто врезать, я же Человек-Паук, так нечестно.       Тони с пониманием кивает и крепко сжимает руку своего ученика. Как так получается, что этот ребёнок в разы мудрее его?       Питер улыбается ещё шире, когда Старк обнимает его, совсем как дядя Бен. Совсем как отец. Тони рыдает ещё сильнее, когда Паркер машет ему рукой и говорит, что любит. Совсем как сын.

***

      Тони не забывает надеть шлем. Питер снимает маску.       — Простите, — говорит он, и улыбка его такая несчастная, непохожая на его обычную улыбку. — Мне очень жаль.       Тони роняет слёзы, уверенный, что никто этого не видит. Когда же радость в глазах Паркера сменяется беспокойством, Старк понимает, что броня исчезла, исчерпала себя в борьбе с Таносом.       Железный Человек опять терпит неудачу.       Он всегда скрывает эмоции, запирается в лаборатории или, — даже так примитивно, — закрывает лицо рукой. Сейчас эта штука не работает.       Питер всегда улыбается, даже когда названный «папа» забывает про его день рождения, даже когда шпана с улицы сильно его ранит, даже когда Тони подмечает, что его ученик больше смахивает на Капитана Америку, чем на него самого: такой ответственный, порядочный, доброжелательный…       Надо. Просто. Улыбаться.       Железный Человек склоняется над ослабевшим Человеком-Пауком. Оба улыбаются и плачут. Одновременно.       На Титане было двое рыцарей без доспехов, пока прах одного из них не унёс ветер.