Богатство души

      Петляя по улочкам города, Азъен незаметно вышел к стенам замка. Пройдя вдоль них несколько десятков шагов, он оказался в том же самом подвале, из которого и выходил. Вокруг замка он нашёл не меньше пяти подобных тайных ходов, но именно здесь он оставил свою одежду. Найдя на стене факел, он достал из сумки пару небольших кусков кремния. Ему хватило всего двух ударов, чтобы выбитые искры превратились в огонь на плотно скрученной ткани, пропитанной смолой.       Прежде, чем возвращаться в свою комнату, Азъен убедился, что его там не ждут все, кому не лень. Покои встретили его тишиной и пустотой, когда солнце почти село. Он пришёл как раз вовремя к ужину. Только перед тем, как спуститься, ему пришлось переодеваться — его одежда успела пропитаться дымом от факела и неприятным запахом смолы. При зажженных свечах он рассмотрел свое отражение в зеркале — на бледной коже лица осело много пыли, кое-где размазанной руками; волосы тоже приобрели серый оттенок; на правом боку наблюдался красный след от удара — завтра он станет синего цвета; падая на колени, он умудрился удариться и ими. Всё это он может скрыть под одеждой — ему не в первой — гуляя по городу, он часто сталкивался с такими людьми, считающими своим долгом показать, где чье место. Да и без этого на теле Азъена не переводились синяки и ссадины — он любил лазить по деревьям и стенам, имеющим за что зацепиться. После двенадцати лет ссадин стало значительно меньше, но не потому, что он повзрослел или ему это надоело. Скорее, он стал меньше падать, чувствуя себя более уверенно.        В общий зал Азъен спустился в тот момент, когда вся его семья уже пришла к ужину. За длинным столом оставалось ещё много места, несмотря на то, что одиннадцать стульев уже занимали члены его семьи. Помимо двух старших братьев у него имелось ещё шесть сестер — две старших и четыре младших. Семья ужинала молча, и Азъен не стал нарушать это молчание, сев на свое место рядом с братьями. Те многозначительно улыбались, что наводило на мысли об осведомленности отца о его сегодняшнем побеге. Несмотря на то, что он ничего не ел с самого утра и был голоден, он не мог заставить себя проглотить и одного кусочка. Он бездумно ковырялся в тарелке, а перед глазами он видел свои покрытые кровью пальцы и прикосновения Йенса к ним.        — Азъен! — строгий голос отца вернул его в настоящее время. Подняв глаза, он понял, что кроме отца и братьев в зале больше никого не осталось.        — Да, отец? — он повернулся, встречаясь взглядом с серо-голубыми глазами. Недовольство Фредерика чувствовалось издалека, и очень хорошо читалось по глубоким морщинам, появившимся на лбу и в уголках глаз. В свои сорок пять он выглядел намного старше своих лет — седые волосы практически полностью покрывали его голову, оставив несколько чёрных прядей; на лице давно проступали глубокие морщины, а во взгляде читалась усталость.        — Ты опять сбегал с занятий?        — Отец, я… — Азъен не знал, что ответить. Врать не хотелось, но тот сам всё сказал за него:        — Ты опять убегал, чтобы играть на своей флейте?        — Да, — это хотя бы оказалось правдой и не пришлось отпираться. Он виновато опустил глаза. — Прости меня, отец, но эти уроки ужасно скучные.        — Ты думаешь, стало бы лучше, если бы их совсем отменили?        — Нет. Но в книгах иногда написано намного интереснее, чем нам рассказывают на уроках.        — Петр отличный учитель. Он обучал еще твоих братьев, — Фредерик ненадолго задумался, смотря на своих старших сыновей. — Хотя ты прав — он занудный старик. Даже я иногда сбегал с его уроков.        Азъен поднял на отца удивлённый взгляд. Тот тепло улыбался, а у братьев медленно вытягивались лица.        — Однако, - продолжал Фредерик. — это не должно служить тебе примером, чтобы и дальше сбегать с уроков. Запомни, Азъен — хороший правитель не может быть безграмотным неучем, не знающим истории и элементарных правил этикета.        — Я знаю, отец, но я твой младший наследник, и у меня меньше всех прав на наследование короны. Для этого Мартирас и Гавриил подготовлены, они были рождены, чтобы править.        — Не только короли должны быть обучены грамоте. Быть грамотным и хорошо владеть мечом — это тоже ещё не всё, — он посмотрел на старших детей. — В случае, если моя смерть станет неожиданной, корона, безусловно, перейдет к Мартирасу. Но я хочу, чтобы вы все знали, что в противном случае у вас троих равные права на трон. Это решение я буду принимать сам.        Фредерик закончил разговор и покинул зал, оставив сыновей. Азъен проводил его взглядом и вернулся к изучению своей тарелки. Аппетит так и не появился, но после слов отца ему стало чуть спокойней, а вот его братья, похоже, не разделяли с ним это чувство.        — Гавриил, скажи, ты можешь себе представить Азъена, правящим Элладеей? – спросил Мартирас у брата.        — С трудом. Нашу страну в таком случае ждут тяжёлые времена.        — А я вот очень хорошо себе представляю, как Азъену становится скучно принимать послов или выслушивать проблемы, касающиеся его страны и он сбегает, как сегодня. Азъен, скажи, если на Илай нападут враги, что ты будешь делать — потеряешь сознание или сыграешь им на флейте? — братья громко засмеялись, а Азъен смотрел на них исподлобья. Он уже привык к подобного рода насмешкам и не обращал на них внимание.        Мартираса, который родился на восемь лет раньше Азъена, с раннего детства воспитывали воином, лучшим во всем, потому что он — наследник. Его готовили к тому, чтобы стать королем. И он старался во всем оказываться первым и лучшим: сильный и ловкий, он хотел всегда побеждать, добиваясь своей цели любой ценой; он никогда не испытывал жалости к людям, особенно, если эти люди простолюдины — для Мартираса они не более, чем грязь на его блестящих сапогах.        Гавриил — второй сын короля — всего на два года младше Мартираса, всегда и во всем старался походить на своего старшего брата. Высокий, худощавый, он хоть и учился вместе с Мартирасом боевым искусствам, но больше предпочитал точные науки. Он всегда подражал брату, но, зная его характер, никогда не показывал своего превосходства: тренируясь на мечах, незаметно поддавался; на охоте уступал добычу или намеренно промахивался из лука. Любил считать деньги в казне отца, а ещё больше ему понравилось их зарабатывать, за что уже в двадцать лет отец доверил ему казну и возможность распоряжаться ею.        Азъен никогда не мог похвастаться подобными успехами, что и братья. Науки давались ему с трудом, он всегда отвлекался и «летал в облаках». Боевые искусства он не мог освоить вообще — они его не интересовали, он считал их лишь жестоким решением спора. Только учитель музыки мог привлечь всё его внимание. С ним Азъен мог заниматься часами, забывая о времени. Учитель, видя страсть мальчика к музыке, попытался научить его игре на других инструментах. Ему легко давался любой инструмент, но любовь к флейте оставалась неизменной, как и неутолимое любопытство. Он хотел побывать везде и увидеть окружающий его мир. Возможно, учёба давалась бы ему легче, не будь она такой скучной. Он любил исследовать владения отца, каждый раз открывая для себя что-то новое. Каждый поход в город для него — это целое приключение.        Хоть Мартирас и чувствовал свое превосходство перед братьями, слова отца очень сильно его зацепили, ведь корона принадлежит ему по праву рождения. Азъену не нужна ни она, ни королевство. Он любил свою страну, но не хотел ею владеть. Только если отец решит иначе… Он и сам не мог себя представить на троне, выслушивая бесконечные просьбы, принимая послов из соседних городов. Ещё хуже ему представлялись лица его будущей жены и детей, которых ему придётся завести.        Азъен мысленно скривился, представляя себя с женщиной. Не то, чтобы он испытывал отвращение к противоположному полу, но и влечения к нему у него тоже не было. Раньше он не задумывался над этим, считая, что ещё юн для этого. Но сейчас, когда ему уже исполнилось пятнадцать лет, девушки уже должны начать его интересовать. Должны, но только не интересовали. Возможно, немаловажную роль в этом сыграли его братцы, хвастаясь перед маленьким Азъеном своими достижениями со служанками или шлюхами. Благодаря им он с малых лет знал, что такое секс. Он и до этого знал, откуда берутся дети, но подробное описание, как это происходило у Мартираса, а потом и у Гавриила, вызывали лишь омерзение.        Став чуть старше и открыв для себя потайные двери замка, Азъен иногда видел братьев с женщинами. Первый шок от увиденного прошел достаточно быстро, а после него не осталось ничего, кроме безразличия и смирения. Находясь с женщинами, братья точно превращались в животных, зачастую отвратительных и жестоких. Особенно Гавриил — он любил приводить в покои служанок, связывать их и лишать возможности двигаться. Зачастую девушки уходили от него избитыми и в слезах, но ни одна не осмелилась рассказать об этом — им не поверили бы, да еще и оставили бы на улице без работы.        Тонкая и романтичная натура музыканта продолжала верить в искреннюю любовь между мужчиной и женщиной, даже после всего увиденного. Но жестокая реальность всё чаще убеждала Азъена, что любовь — лишь выдумки писателей, чьи книги так любят читать его мать и сестры. Он тоже пытался читать эти вымышленные истории, где смелые рыцари или принцы спасают даму своего сердца от чудовищ или врагов. Всё шло прекрасно ровно до тех пор, как Азъен не дочитывал до конца, где традиционно состоялась пышная свадьба, а потом книга закрывалась и отправлялась в лучшем случае в открытое окно, а то и в камин. И всё потому, что каждый раз, пытаясь представить себе первую брачную ночь, перед глазами появлялись Мартирас или Гавриил, вызывая чувство отвращения.        Азъен не говорил об этом братьям, зная, что это послужит лишним поводом для насмешек. Несмотря на все, он любил их, хотя иногда это и тяжело давалось, но он верил, что братья тоже его любят, пусть и выражают это в своеобразной форме.        Той ночью сон не шел к Азъену. Он долго крутил в руке неизвестную монету, обнаруженную на дне мешочка. Она оказалась без изъянов и царапин, что само по себе почти невозможно. Каждая из девяти граней абсолютно одинакового размера — над ней работал искусный мастер, но вряд ли она была именно монетой, чтобы ею платить. На ней не имелось никаких узоров или обозначений, и сделана она из какого-то металла, всегда остававшегося холодным.        Из окон своих покоев он слышал лишь пение ночных птиц и шум ветра. Город засыпал на ночь, или Азъену только так казалось, потому что он никогда не выходил в это время. Из своих окон он мог наблюдать редкие далекие огни города, а над ними — целая россыпь ярких звезд. Сейчас они казались ещё ярче в безлунную ночь. Азъен сел на край подоконника, начав играть на флейте. Он и сам не знал, что играл, просто позволял музыке течь. Ветер тут же подхватывал мелодию, унося куда-то далеко за пределы замка.        Рассвет встретил юношу спящим на подоконнике. Как он умудрился уснуть, да ещё и не свалиться, он не понял. Хотя он гораздо сильнее переживал, если бы упала его флейта. Но, похоже, за годы у него выработался стойкий рефлекс никогда не выпускать инструмент из рук, даже во сне.        В тот день Азъен переборол себя и отсидел на занятиях положенное время, но, как бы он ни старался, мыслями он находился не здесь, а всё время возвращался к бродячим музыкантам. Он ещё не решил, будет ли играть с ними, но увидеть их точно хотел. Видимо сегодня не самый благоприятный день для этой встречи — казалось, что все за ним следили, а братья находились буквально везде, куда бы он не пошел вплоть до самого вечера. Последним уроком у него оказалась стрельба из лука – единственное, на чем настоял отец. Он считал, что луком должен уметь пользоваться каждый, потому что не известно, как повернется жизнь и что может пригодиться. Азъен каждый раз, целясь в мишень, старался не представлять перед собой какое-нибудь дикое животное, но усилиями его братьев это становилось невозможно. Оттого он и не мог научиться стрелять.        — Азъен, ты стреляешь, как девчонка, — смеялся Мартирас, когда очередная стрела упала на землю, не долетев до мишени. — Я давно говорил отцу, что тебя следовало поменять с Катариной. Тебе гораздо ближе уроки танцев и шитья, — он натянул свой лук, выпуская стрелу сразу же, почти не глядя. Та попала вблизи от центра мишени. – Если бы это был человек, то он бы был мертв.        Азъен глубоко вздохнул, стараясь не думать о жестокости брата и снова натянул тетиву. Он понимал, что всё делает правильно, но всякий раз за мгновение до того, как отпустить стрелу, его рука либо ослабевала, либо начинала дрожать. Вот и сейчас — тонкая стрела полетела в неизвестном направлении выше мишени. Сзади он услышал смех Гавриила. Обернувшись, он встретился со светлыми карими глазами брата. И так всегда — он промахивался, они смеялись, и только отец, иногда наблюдающий за ними, снисходительно качал головой. Возможно, он жалел неспособного сына, который не умел ничего, кроме игры на флейте. Ему становилось стыдно перед отцом, но что он мог сделать, если таким родился?        Когда учитель, наконец, сжалился над своим учеником, Азъен с благодарностью и облегчением вернулся в свои покои. Несмотря на возможность улизнуть прямо сейчас отсюда, он не мог себе этого позволить — если братья взялись следить за ним, то быстро обнаружат его отсутствие, а потом и потайные ходы. Из окон Азъен видел центральную площадь и, казавшуюся игрушечной, повозку музыкантов. Они снова выступали, и снова не находили отклика у людей. Общий шум города заглушал звучание музыки, донося лишь короткие обрывки, но и этого ему оказалось достаточно, чтобы уловить мотив. Схватив флейту, Азъен начал играть, руководствуясь лишь звучавшей в его сердце музыке.        Толпа на площади начала сгущаться, окружая повозку и почти скрыла самих музыкантов. Азъену так хотелось оказаться сейчас там — рядом с ними. Закрывая глаза, он переносился туда, мысленно минуя разделяющее их расстояние. Музыка стихла, и он открыл глаза, всматриваясь в площадь. Он сразу же нашёл среди людей Йенса и мог поклясться, что тот смотрит на него и улыбается. Мужчина прикоснулся губами к мундштуку кларнета, а ветер моментально подхватил его мелодию, донося до адресата.        Азъен отпрянул от окна, отказываясь верить своим глазам и ушам — он просто не мог с такого расстояния разглядеть одного единственного человека, а уж услышать послание, донесённое ветром… Он будет ждать его завтра. И либо это воображение сыграло с ним злую шутку, либо это какая-то магия. Выглянув из окна еще раз, он больше не различал лиц и не мог найти там Йенса. Успокоив себя тем, что это лишь его воображение, воспаленное от голода и недостатка сна, Азъен спустился вниз, где заставил себя поесть в кругу семьи.        — Азъен, ты знаешь, что в наш город недавно прибыли иностранные музыканты? — спросил отец, когда обед закончился. Азъен с трудом сдержался, чтобы не залиться краской, но щеки всё же начали гореть.        — Да, отец, я видел их из окна на площади.        — Они должно быть хорошо играют, раз уже второй день собирают вокруг себя так много людей.        — Они, между прочим, до сих пор не заплатили нам налог на то, что зарабатывают на нашей земле, — возмутился Гавриил.        — Да ничего они не заплатят, — поддержал брата Мартирас. — Они лентяи, которые не хотят работать. Я не удивлюсь, если они еще и воры.        Азъен опустил голову ниже чувствуя, как кровь всё сильнее приливает к щекам.        — Если они воры, то это скоро выяснится — люди молчать не станут, — Фредерик прервал своих сыновей спокойным рассудительным голосом. — В таком случае они лишатся своих рук. А развлекать людей — это тоже работа, тяжёлая и зачастую неблагодарная. Прошу запомнить это и отнестись к ним с уважением, когда они будут выступать у нас.        — Отец, ты пригласил этих бродяг во дворец? — Мартирас не сдержал своего возмущения, приподнимаясь со стула.        — Ещё нет. Но, надеюсь, они порадуют нас своей музыкой через пару дней. Азъен, тебе должно быть интересно познакомиться с иностранными гостями?        — Да… Наверное… — промямлил тот, не поднимая головы. Эта новость выбила почву у него из-под ног. Странно, как ему ещё удавалось сидеть ровно.        — Азъен, ты почему такой бледный? Ты не заболел? — поинтересовалась Ретрия — мать Азъена.        — Всё хорошо, матушка.        — Это от счастья, я полагаю? — заметил Мартирас. — Не каждый день во дворце выступают бродячие музыканты. Может, они даже позволят тебе сыграть с ними.        — Выступать с уличными музыкантами? Какой ужас! — ахнула Ретрия. — Сыну короля не пристало опускаться до их уровня.        — Бродягам их уровня не пристало выступать перед королем, — поддержал её Мартирас.        — Достаточно! — прервал их Фредерик. — Я так решил. Если они примут моё приглашение, то будут выступать! — он встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен.        Азъен тоже решил отправиться к себе, стараясь идти, как и всегда, только ноги его не слушались, став словно деревянными. Он не знал, чего боится больше — того, что о его тайных «вылазках» узнают отец и братья, или того, что музыканты узнают о его вранье. Ведь он соврал им, представившись вымышленным именем. Можно, конечно, попробовать отговорить отца, если он решится подойти к нему и спросить. Единственный выход, который он видел — признаться своим новым знакомым в своём обмане… Завтра.        Придётся рисковать и бежать к ним.