Богатство души

       Новый день начался с пения птиц, сидевших на ногах Азъена. Они определённо добивались его пробуждения, точно опасались чего-то. Юноша открыл глаза, вдыхая свежий лесной воздух полной грудью. Всё произошедшее вчера казалось ему лишь страшным сном, но, к сожалению, щемящее от тоски сердце и лежавший в сумке кларнет говорили об обратном. Волка рядом он уже не обнаружил. О его присутствии свидетельствовали лишь оставленная на одежде длинная серая шерсть и несколько неглубоких следов от лап. Его лошадь мирно паслась в стороне, не убежавшая при виде опасного хищника.        Азъен умылся холодной водой из ручья и оседлал лошадь, в последний раз осматриваясь по сторонам. Его окружала умиротворяющая красота дикой природы: высокие стройные деревья тянулись к чистому голубому небу, покачивая верхушками от ветра; лес кипел жизнью — мелкие животные и птицы то и дело сновали мимо, совершенно не боясь человека; ручей ни на секунду не замолкал, создавая свою неповторимую атмосферу яркими звуками, устремляясь куда-то дальше в глубь леса. А вот начало своё он брал где-то далеко в горах, вершины которых проглядывались через кроны деревьев.        Всю эту красоту Азъен разглядел лишь сейчас. Уходить совершенно не хотелось, но мысль о том, что его, возможно, начнут искать, и первые, на кого падёт подозрение, окажутся музыканты, заставила его развернуть лошадь в сторону замка.        В конюшне он наблюдал непривычное оживление — пара десятков рыцарей стояли у оседланных лошадей, но, увидев появившегося юношу, все разговоры моментально прекратились, мужчины расступились, пропуская вперед хмурого Мартираса. Азъен слез с коня с противоположной стороны от брата, словно животное могло защитить его.        — Братец, может поделишься с нами, где ты всё это время пропадал? — Азъен сжался от грозного голоса Мартираса. Лучше бы тот на него накричал.        — Я был в лесу, — тихо ответил Азъен, опустив голову, чтобы не смотреть брату в глаза. Ему хватало того, что он чувствовал его гнев каждой клеточкой кожи.        — В лесу? Один? — не поверил он.        — Один.        — Ты хоть понимаешь, что из-за твоего вчерашнего побега отец хотел поднять на уши пол королевства?!        — Прости, я не хотел…        — Отцу это скажешь! — рыкнул Мартирас, хватая младшего брата за руку выше локтя. Грубые пальцы сильно сжали тонкую руку, от чего юноша издал страдальческий писк. — Думаешь, у короля нет иных забот, помимо того, чтобы бегать за тобой?!        Азъен молча выслушивал упреки брата, пока тот вел его во дворец. Мартирас шел широким шагом, а Азъен неуклюже переставлял ноги, пытаясь угнаться за ним. Разговор на повышенных тонах он услышал ещё в коридоре. Отец о чем-то громко спорил с Гавриилом и оба не хотели друг другу уступать. Желудок судорожно сжался, почувствовав напряженную атмосферу. Едва дверь распахнулась, разговоры стихли, а Азъена словно парализовало, но это не помешало Мартирасу затащить безвольное тело в кабинет отца.        — Азъен, слава Аудрису, ты вернулся! — спокойный голос отца никак не вязался с тем, что он слышал еще несколько секунд назад.        — Прости, отец, я не хотел… — Азъен почувствовал, как грубые пальцы Мартираса разжались на его руке. От этой свободы стало ещё больнее. Он положил другую руку на пострадавшее место, немного поворачивая голову.        — Сын мой, что с тобой случилось? — голос Фредерика смягчился, став больше похожим на отцовский. Он повернулся к старшему сыну. — Мартирас?        — Я об этом ничего не знаю, — сразу начал защищаться тот. — Наша мать сказала, что он уже таким очнулся вчера.        Азъен поднял полный непонимания взгляд сначала на Мартираса, потом на отца и Гавриила. Последний кивнул в сторону стоявшего у стены резного зеркала в полный рост. Он медленно подошел к нему, внимательно изучая свое отражение. Первое, что он заметил — большие глаза цвета расплавленного золота, смотревшие так, словно готовые вот-вот наполниться слезами. Всегда бледная кожа сейчас приобрела землистый оттенок на фоне торчащих ежиком черных волос. Над левым виском он увидел какой-то холодный блеск. Приняв его за мусор, Азъен попытался стряхнуть рукой. Волосы пропустили через себя тонкие пальцы, а взгляду юноши предстала ровная полоса серебристо-белого цвета около пяти сантиметров шириной и тянувшаяся к затылку. Он поймал на себе непонимающие взгляды, как будто он мог объяснить это явление. Он и сам бы хотел получить ответ.        — Гавриил, может, хотя бы ты мне скажешь, что вчера случилось? — не сводя взгляда с волос сына, спросил Фредерик.        — Отец, меня там не было. Я знаю не больше остальных. Мартирас сказал, что защищал честь нашей сестры, когда тот бродяга приставал к ней.        — Это неправда! — едва не крича, вскинулся Азъен. — Они просто танцевали. Мартирас все неправильно понял.        — Я хотел защитить нашу сестру от сброда, тянущего к ней свои руки, — ответил Мартирас равнодушным голосом.        — Но Йенс не делал ничего плохого, — Азъен почувствовал горечь во рту и как быстро глаза наполняются слезами. Его рука коснулась кларнета, лежавшего в сумке рядом с флейтой.        — Это пока он ничего плохого не сделал. И не сделает, — слова Мартираса больно укололи Азъена. Ему казалось, что меч в сердце будет менее болезненно, чем то, что он сказал. — И прекрати реветь, Азъен. Я сделал одолжение нашему городу — остальное отребье быстро сбежало, прихватив с собой свой мусор.        — Мартирас, разве так я учил тебя поступать с людьми? — покачал головой Фредерик. — Кем бы они ни были, за ними не замечено ни одного преступления, и я пригласил их в наш дом не для того, чтобы ты показывал свои амбиции. Ты не просто оскорбил человека, ты убил его. Эту кровь и обиду, причиненную тобой нашим гостям, не смоют никакие извинения.        — Я всё понимаю, отец. Я погорячился тогда. Впредь я буду более рассудительным, — Мартирас опустил голову, показывая, что раскаивается в своем поступке.        — Я на это очень надеюсь. Ступайте, я хочу поговорить с Азъеном, — сыновья поклонились отцу, выходя из залы. Азъен вытер набежавшие слезы рукой, начиная успокаиваться. — Азъен, мы думали, что ты сбежал с бродячими музыкантами. Где ты пропадал?        — Я убежал в лес. Я не хотел сбегать из дома. Прости, что доставил столько хлопот…        — Я не знал о том, что произошло, иначе не позволил бы этому случиться. Но что так повлияло на тебя? — Фредерик протянул руку, дотрагиваясь до седых волос сына. У него самого уже много лет седина покрывала голову, но она была естественной — черных волос становилось всё меньше, они приобретали серый холодный оттенок, казавшийся стальным, как иногда его взгляд светло-голубых глаз. У Азъена же полоса седых волос имела светло-серый — почти белый — цвет без единого черного волоска.        — Мартирас убил человека у меня на глазах. Он был нашим гостем и хорошим человеком…        — Я знаю и сожалею, что так произошло, но не могу вернуть его к жизни и никто не может. Азъен, ты ещё очень юн и впечатлителен. У тебя добрая и ранимая душа, но ты должен понять, что люди умирают по тем или иным причинам. Такова жизнь и мы над ней не властны. Нам только остается принимать нашу судьбу такой, какая она есть.        — Я понимаю, отец. И даже Мартираса пытаюсь понять, — Азъен смиренно опустил голову, ожидая ответа отца. Тот подошел к сыну, поцеловав его в висок и обнимая за плечи.        — Ступай, Азъен. Тебе не мешало бы отдохнуть и поговорить с матерью — она тоже беспокоится.        Азъен кивнул и ушёл к себе. После короткого разговора с отцом ему немного полегчало. Тяжесть и режущая сердце боль никуда не делись, но появилось осознание того, что ничего не изменишь — остается только принять. Покинувшее его тело напряжение сменилось чувством сильного голода. Пришлось спускаться в обеденную залу. Теперь он начал понимать эти косые взгляды, которые все так старательно прятали — не каждый день увидишь пятнадцатилетнего мальчишку с такой проседью волос.        За весь день Азъена не оставляли одного дольше, чем на полчаса, не давая побыть одному. С начала его мать — королева Ретрия заходила к сыну, посетовав на его мягкое сердце, доставшееся ему непонятно от кого. Она проявила столько сочувствия и сострадания, сколько могла себе позволить воспитанная леди в подобной ситуации. Азъен видел в её глазах переживание, но она поступала так, как её воспитывали и не могла себе позволить большего, ведь перед ней сидел сын — почти взрослый мужчина. Только за смерть человека она не переживала — она сразу была против появления этих людей в замке. По её словам — чего-то подобного она и ожидала. Она говорила больше, как королева, но не как мать. Ей казались чужды сострадания. Для неё весь мир делился чёрное и белое, где в белом цвете оказывались лишь люди, имеющие чин и звание — значимые люди. Всё остальное — это чернь — рабочие, крестьяне, которые не достойны внимания, и отношение к ним было соответствующее.        Старшие сёстры тоже заходили к брату, не желая оставаться безучастными (наверняка не без помощи матери). Девушки казались огорченными, что в их доме произошло убийство человека. Эмили призналась, что посчитала Йенса милым и интересным, но никак не могла предположить, что этот человек мог держать на уме какие-то грязные мысли. Но вполне возможно, что Мартирас оказался прав, ведь он старше и видит больше — его долг оберегать сестёр от подобных людей. Они должны ценить это в нём.        Азъен терпеливо выслушивал своих родных, стараясь не расплакаться в очередной раз. Они же не знали этих людей, не знали Йенса. Как они могли судить о человеке лишь по тому, что он один из бродячих музыкантов, не имеет земель и не принадлежит к знатной семье? Подобные люди не могут являться поголовно плохими. Йенс не поступил бы так, как говорил Мартирас. Человек с порочной душой, по его мнению, не мог играть такую чистую и прекрасную музыку.        Последним к нему в гости в тот день пришла младшая сестра — Катарина. Полная девочка тринадцати лет отроду уже догнала Азъена по росту и выглядела старше своего возраста, однако детская непосредственность в поведении и озорной блеск в глазах выдавал в ней ребенка. Одетая в легкий костюм для верховой езды, сшитый из мягких эластичных тканей специально для неё, с убранными в высокий хвост каштановыми волосами, она была больше похожа на мальчишку, чем на подрастающую леди.        — Братик, я не сильно потревожу тебя своим присутствием? — тонким голоском спросила девочка, неуверенно топчась в дверях и смотря исподлобья на брата, сидевшего на широком подоконнике с кларнетом в руках.        — Конечно нет, Катарина. Я всегда тебе рад, — Азъен попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной и неискренней, хотя он действительно обрадовался визиту сестры.        Из шести сестер Катарина сильно отличалась от остальных и оказалась Азъену ближе всех по духу. Неугомонная, любопытная девочка с жёлтыми глазами, больше похожими на кошачьи, она никогда не могла долго усидеть на месте. В отличие от сестёр она не любила носить платья, надевая их в редких случаях, как пару дней назад. Все остальное время она предпочитала носить свободные брюки, либо её любимую одежду для верховой езды. Лошадей она любила так же сильно, как и брата, считая их лучшими друзьями. Ретрия упорно пыталась избавить дочь от неподобающих манер и привить правильные, которые соответствовали леди её статуса. По мнению их матери, принцесса должна придерживаться строгого этикета как в поведении, так и в общении.        Катарина не могла этого понять и не хотела — все эти правила не для неё. Особенно что касалось её катаний на лошадях — принцесса не должна ездить верхом, как мужчина. Но тогда от катаний пропадало всякое удовольствие, и Катарина всегда поступала так, как ей того хотелось. Хоть она ещё ребенок, но она лучше всех понимала брата, могла поделиться с ним любыми секретами и выслушать, что угодно. Сестра — единственный человек, знавший о тайных ходах, по которым Азъен покидал замок и чем он там занимается.        — Мы думали, что ты убежал с бродячими музыкантами после того, что сделал Мартирас, — девочка подошла ближе к брату, садясь на табурет, поставленный тут ещё для первого гостя. — Я тебя понимаю — после такого мне бы тоже захотелось сбежать.        — Я не хотел убегать. Мне нужно было ещё раз их увидеть.        — Ты хотел с ними попрощаться?        — Не знаю, — Азъен откинул голову назад, всматриваясь в темнеющее небо, на котором уже начали появляться первые звезды. — Но так не должно было закончиться. Мне не хотелось, чтобы они уезжали.        — Мне тоже, — губы Катарины тронула лёгкая улыбка. — Они мне понравились. Очень красиво играли, а с тобой ещё лучше. Вы словно были созданы друг для друга.        — Спасибо, сестрёнка. Мне тоже очень понравилось с ними играть, — Азъен сильнее прижал к себе кларнет, не желая выпускать из рук.        — Это инструмент того мужчины? — заметив жест брата, жёлтые глазки заблестели от любопытства.        — Я хотел его вернуть, но они не взяли. Сказали, что отдам при следующей нашей встрече, — он умолк, вспоминая слова Хайды: «Отдашь при следующей вашей встрече». Возможно, это ему только показалось или женщина просто оговорилась. Ведь встреча с Йенсом для него теперь возможна только в загробном мире, если он окажется таким же, как и в их религии.        — Значит, они ещё сюда вернутся, — обрадовалась Катарина, на что Азъен лишь покачал головой.        — Возможно. А может просто хотели приободрить, оставив какую-то память о Йенсе.        — Он сказал, что этот инструмент из Гринбергии. Они, наверное, объездили полмира, столько всего интересного повидали. Я бы тоже хотела поехать в Гринбергию, увидеть эту страну, какие там люди, чем они отличаются от нас.        — Сомневаюсь, что люди там другие, но страны я бы тоже хотел увидеть.        — А ты умеешь играть на нём? — заискивающий голос Катарины заставил Азъена повернуться в её сторону. В тусклом свете свечей жёлтые глаза просто светились любопытством и мольбой.        — Как выяснилось — умею, — Азъен улыбнулся, видя, каким восторгом засияли её глаза. На сердце сразу потеплело от одного только вида жизнерадостной сестры.        Азъен поднес к губам мундштук, которого ещё совсем недавно касались губы Йенса. Ему даже начало казаться, что он касается губ мужчины, сливаясь с ним в чувственном поцелуе. Тихая музыка заполнила комнату, перенося музыканта и его слушателя в другой мир. Кларнет словно нашептывал ему ободряющие слова. Он чувствовал в этом инструменте Йенса, в каждой клавише, в каждом клапане. Звуча его голосом, легкая успокаивающая музыка окутывала в теплый кокон, как заботливые руки мужчины, шепчущего ободряющие слова. Словно он находился рядом.        Когда Азъен прекратил играть, в комнате ещё долго звучала музыка, эхом отражаясь от стен. Только сейчас он заметил, что его глаза вновь наполнились влагой и поспешил стереть её рукой.        — Братик, это было так красиво, — Катарина смахивала с лица слёзы пухлой ладошкой, но новые набегали на их место ещё быстрее. — и так больно…        — Мне тоже больно… — эхом повторил Азъен, отворачиваясь от окна. — Йенс был хорошим человеком, что бы ни говорил Мартирас.        Катарина замерла, рассматривая брата, как в первый раз. Таким она его ещё никогда не видела.        — Ты влюбился в него, да? — сделала выводы девочка. Отразившийся на лице брата шок и покрасневшие щеки стали для неё ответом. Пухлый ротик приоткрылся от удивления.        — Не говори об этом никому, Катарина, прошу тебя, — Вымученно взмолился Азъен, прижимая кларнет к груди, словно это его собирались отнять. — Я и сам не понимаю этого…        — Так может быть? Он же мужчина и намного старше тебя. Нам говорят, что это грех и недопустимо…        — Я знаю, но ничего с этим сделать не могу. Он говорил, что их бог не запрещает мужчинам любить друг друга.        — Он говорил с тобой об этом? — круглые щечки девочки порозовели от смущения, в глазах появился интерес и, порожденный им, стыд.        — Не только говорил, — Азъен вспомнил, как Йенс касался губами его пальцев, целовал их, проводил по ним влажным язычком во рту… Зажимавшие кларнет пальцы начали покалывать от воспоминаний. Он не мог рассказать подобное сестре — хотел, но она ещё слишком юна, чтобы делиться с ней подобным. Но что-то он сказать мог. — Когда мы играли вместе, он словно общался со мной. Это было волшебно…        — Когда вы играли два дня назад? — уточнила Катарина. — Тогда это произошло?        — Нет. Я познакомился с ними раньше, когда они выступали на площади.        — Ты играл с ними там? — удивилась девочка. — Они вели себя так, как будто не видели тебя раньше. Они знали, что ты сын короля?        — Я признался в этом Йенсу. Они меня не выдали. Мне так страшно было тогда.        — Мне тоже было бы страшно и, скорее всего, я убежала бы куда подальше. Я так завидую тебе, братик — ты умеешь играть на любом инструменте, как искусный мастер. Мне тоже хотелось бы научиться, но мои неуклюжие пальцы годятся только для верховой езды. Сёстры говорят, что я никогда не научусь играть так же хорошо, как и ты.        — Не расстраивайся из-за этого. Они тоже никогда не научатся так играть, — Азъен улыбнулся, ободряя сестру. Та тихо засмеялась, а в жёлтых глазах заплясали озорные огоньки. — Зато ты лучше всех ездишь верхом и могла бы кого угодно поучить.        — Только не говори об этом нашей матери. Она придёт в ужас, узнав об этом.        Катарина ещё долго сидела с братом, позабыв о сне. Рядом с ней Азъен чувствовал себя не так тоскливо. Он знал, что может рассказать сестре всё, что угодно, не боясь осуждений или непониманий.