Солнце живых

И согреты лучами Звезды По имени Солнце...

***

- Окс, ну что это за хуета с Дуней, ты реально хочешь переиграть ваш баттл? - Слава атакует меня прямо с порога, с выражением вселенской скорби на лице. - Там были неоднозначные результаты, по голосованию выиграл я, но по факту - он, - спокойно снимаю кроссовки, - Я знаю, что могу разъебать его на изи и снять этот напряг. Это как незакрытый гештальт, понимаешь? - Еще бы я не понимал. Заебался слушать "Окси засудили, судьи хуесосы". А что, наш ты не хочешь переигрывать? Как раз годовщина скоро.- естественно, он так просто не сдаётся. - Слава, релакс. Я миллион раз признал результаты, и публично и наедине, успокойся уже, - устало падаю в кресло. Славина идея - полный пиздец, даже если только представить, что именно мы можем предъявить друг другу на баттле теперь. - Ты уже пишешь текст на Сэймура, так? Он москвич, уберёшь его - и считай, что ты свою часть программы "Москва-Питер" откатал. Хотя, мне было бы интересно выступить с тобой за одну команду. Открываю ноут, давая понять, что разговор окончен. Слава-Слава. Мой собственный штат, мой персональный диагноз. В данный момент он, сбивая колени, ползает по полу в поисках упавшей флэшки. Наверное, закатилась под диван, - подумал я, и забыл тут же - и о флэшке, и о том, что за хуйню притащил на ней мой... Слава. Лежащий на животе, с растопыренными ногами в обрезанных джинсовых шортах, из которых торчат белоснежные ноги, не знакомые с солнцем. Охуительные ноги. Ещё немного, и я прижму распластанного Славика к полу. Вот прямо здесь. С трудом отвожу взгляд от завораживающей картинки. И долго, с наслаждением проклинаю себя последними словами богатого русского языка. Идиот. Дебил. Мудак. Пидор ебаный. Суровый, блядь, рэпер, почти кончающий, сука, от одного вида мужского зада. Надеюсь, что однажды это перейдет в чуть более спокойную форму. Слава бросает своё занятие, будто физически чувствует мой взгляд или просекает мысли. У него малиновые скулы - пятна от смущения или долгого пребывания вниз головой, хуй знает. И на шее тоже малиновые пятна, но этими снабдил его я, когда, задыхаясь от жадности, засасывал кожу слишком сильно. Прислушиваюсь к себе... нет, совесть молчит. А Слава тем временем самым наглым образом вторгается в моё личное пространство. Вламывается, уперев колено мне в бедро. В другой раз я бы уже с радостью сгорел в пламени доступного блаженства, но сейчас решаю отплатить за свой блядский организм, ставший почти неподконтрольным. Слава влажно тычется мне губами в ухо, позвоночник пробивает электрический разряд: - Мирон... Бляядь, он же совсем не умеет просить. И от этого отказать практически невозможно. - Во ты озабоченный, - я отодвигаюсь, - Что, совсем хуёво? И сочувствующе, но на деле - искушающе, глажу его по щеке. Слава секунду думает, стоит ли обижаться, и решает, что нахуй надо. Он просто отстраняется, выдыхает, будто вместо воздуха наглотался дыма, а потом торопливо сдирает с себя шорты и растянутую футболку, которую притащил сюда первой. Когда ещё совсем изредка оставался на ночь. Под футболкой обнаруживаются темные ореолы сосков, косые мышцы живота и вмятина пупка, похожая на глубокий след трассирующей пули. И обманчиво-жёсткие волоски, уходящие в пах - красиво. И всё остальное - напряженное, розовато-лиловое, отполированное неоднократно мною же до гладкого блеска. - Мирон? - снова произносит Слава и это уже не просьба. Конечно же, я уступаю. Погружаю пальцы в прозрачную, тающую от тепла, смазку. И сам Слава такой же - податливый, тающий с каждым прикосновением, расступающийся - для меня. Он честно подставляет мне самые чувствительные, будто вечно зудящие, кусочки своего тела. Совершенно одуряюще, захлёбываясь воздухом и стонами, отдаётся до донышка, так, что я и десяти минут не могу продержаться, блядь... Правда, не я один. Протягиваю руки и принимаю в свои ладони длинные чуть влажные от возбуждения Славины пальцы, втягиваю озоновый запах его волос, на миг умираю - и снова возвращаюсь к жизни. Я всего лишь осуществил желание - одно из них, всего лишь словил чистый кайф, острый, как осколки от голограммы, растворившиеся в медленно остывающей крови. Ведь в Лондоне я постоянно думал о нём. Между записью и сведением треков, и параллельно с ними же. Желал ему, с одной стороны - счастливой жизни подальше от меня, чтобы не иметь даже шансов причинить вред. А с другой - быть со мной, чтоб видеть его постоянно, наблюдать, как он тоже неизбежно стареет... - Голодный, пиздец. - Слава потягивается, расслабленно и с видимым наслаждением после насыщенного дня. - Там мясо копченое есть, помидоры, можно быстро бутеры заебашить, - вспоминаю набор продуктов в холодильнике, - Или картошку запечь с салом, например. - Вариант. Только без сала, я его в свое время наелся, блядь, на всю жизнь. Где это, интересно. - Похуй, - соглашаюсь. - Но мясо жри, не собираюсь откачивать тебя, если в обморок тут ёбнешься. Насчет обморока я, конечно, преувеличивал. Всё у Славы в порядке, и мышцы развитые, при его-то росте и комплекции. И держится до последнего, и восстанавливается достаточно быстро. И вообще, он теперь тренируется. Слава на моё молчание отвечает таким же молчанием. Включает чайник, зажигает духовку и идёт курить на балкон. По пути назад цепляет со стола одну из моих книг. - Забей, я сам приготовлю, - и, после короткой паузы, - Короче, Окс, когда тебе работать надо - ты не тушуйся, просто скажи. Соглашаюсь, естественно. Погрузившись в переписку, время от времени будто выхватываю отдельные кадры идущего где-то сбоку кино. Вот Слава методично подготавливает продукты; вот - раскачивается на стуле, листая книжку; вот, задумавшись, пялится в телефон и дует на чёлку... и от этого хоум-фидео внутри меня что-то сжимается. Славу, похоже, тянет к работе по дому. Позавчера он починил подтекающий кран, а в день приезда вернул к жизни накрывшийся роутер. Я охуеваю, ведь привык такие вещи доверять спецам, он же категорически отказывается кого-либо вызывать. Слава кормит котов, выносит пакеты с мусором и делает покупки. Еду мы готовим в четыре руки, что значительно сокращает время... если не отвлекаться на более важные вещи. Ужин проходит в обсуждении возможных участников челленджа "Москва-Питер". Под ту же тему мы перемещаемся в гостиную - с виски и неизменным чаем. - Расскажи про альбом, - вдруг просит Слава. Замираю. Упираюсь взглядом в пепельницу, из которой торчат обгоревшие останки сигарет. Думаю. И понимаю, что способен сейчас брякнуть хуйню из разряда "да послушаешь потом" или вроде того. А сказать такое - это как налить воды в медленно разгорающийся костёр. Разговор сразу погаснет, подёрнется дымом недоверия и перейдёт в пожелания спокойной ночи, вежливые до тошноты. Представляю, чего ему стоил этот вопрос. И я рассказываю. Во рту адово сохнет - уже по третьему кругу заваривается чай, а ниточка разговора всё тянется, вытаскивая пережитые, и, казалось, уже переваренные эмоции. Ведь творчество - это как разговор с богом. На равных. И часто - с обоюдным охуеванием. Ну, есть у меня теперь, блядь, вывих - желания, или мозга - что с того. Живут же реальные инвалиды - без рук, без ног. Ставят рекорды, получают Нобелевки, меняют мир вокруг себя. И подросткам, взрослеющим на моих треках, и взрослым, ожидающим очередного переворота игры - всем ведь похуй, что со мной происходит. Им нужен герой - такой же, как они. И я написал его с себя: каким я был, каким мог бы быть и какой я есть сейчас. Запихнул своё живое, стекающее кровью, мясо в прокрустово ложе Замысла. В хлам разругался с Прочи. Помирился. Не по разу переписал строчки, боясь проебаться, испортить, недожать, но по факту - всё сделал правильно. И получил на выходе альбом - самый откровенный и торкающий до глубины души. Я сделал действительно настоящий рэп. Сейчас уже можно это сказать. Слава молча внимает, только кусает губы, будто пытается распробовать услышанную информацию на вкус. Надо признаться, что я сам очень хочу распробовать на вкус его самого. И я протягиваю руку, пригребаю его уверенным жестом, вроде как прижать хочу. А вместо этого глажу - опять мое тело даёт сбой. Один раз, потом второй. Разбирая стон, ворвавшийся мне в самое ухо: - Ещё... Сладкий отчётливый стон. Дрожь. Тоже отчётливая, предвкушающая. И движения - Слава непривычно кладёт голову мне на колени, слегка повернувшись и поджимая ноги, чтобы удобнее было. От таких подарков не отказываются, берут не раздумывая. И я срываюсь. Сначала осторожно, а потом всё напористее оглаживаю ягодицы, спину, касаюсь горячей щеки, зарываю губы в пряди отросших волос. Слава плывет на волнах собственного дыхания, отзываясь стоном на каждое моё движение. На этот раз нет ни спешки, ни отчаяния, ничего подобного, исключительно желание - обоюдное, и охуительное осознание, что хватать, брать своё - не нужно. Он и сам мне даст всё, что я хочу, и возьмёт всё, что он хочет. Слава выдыхает куда-то в бедро: - Балкон только закрою, а то налетит всякого, - и оказывается у окна, действительно облепленного снаружи насекомыми. Вытягивается весь, будто демонстрируя себя - эротический театр в бордовых, от шторы, и голубых, от работающего монитора, тонах. За плотной тканью остаётся черная и обжигающая, как крепкий кофе, ночь. А Слава возвращается, трётся об меня каким-то кошачьим жестом, со своей полуулыбочкой и нечитаемым выражением на лице. И, не сразу сфокусировавшись на моих глазах, уверенно выдаёт: - Люблю тебя, Окс. Охуеть. Откровенность за откровенность, да? - Слава, я... - Ш-шшш... - чувствую его пальцы своими губами, сначала в останавливающем жесте, а потом проникающие внутрь, изумительно гладкие и чуть солонованые, и от них ведёт не меньше, чем от виски. А Слава уже тащит эти пальцы к своему рту, тщательно облизывает их, и тут же привычно развязывает шнурки на штанах. Моих, конечно. И, прежде чем опуститься на колени, заглатывает воздух - глубоко, как перед прыжком в воду. И теперь уже славины губы сосредоточенно трутся о мою кожу, перемещаясь вниз, к самой чувствительной зоне. И диван стаёт лавой, когда я подаюсь вперёд, извиваюсь от ласк, трусь ягодицами о его поверхность, запускаю руки в мягкие волосы и закрываю глаза… Сейчас я чувствую только эти губы и горячий язык, беззастенчиво вторгающийся в меня, истязающий и лелеющий, обводящий каждую напряжённую венку, касающийся влажной головки, пиковой точки, из которой вскоре брызгает сперма... - Ты тоже очень важен мне, Слава. - Стараюсь уместить бесконечность своих мыслей и чувств в пару слов, сжимаю ладонями тёплые славины щеки - мне не видно, но кажется, что они всё в тех же малиновых пятнах. И этим нехитрым жестом я сдвигаю что-то безвозвратно, он стонет и прижимается, и я чувствую ногой влагу, и подрагивающий живот, и это значит, что мы оба - живые. Как там Слава говорил, экспоненциальный рост? Вспомнилась легенда про короля, который положил зернышко на клетку шахматной доски, на следующую - две, потом - четыре, и удваивал, удваивал, удваивал… а в конце не было уже достаточного количества зерна ни в стране, ни в мире. Да, это подходящее определение. То, что начиналось как эксперимент, переросло в реальные отношения, и прогресс из плавного перейдя в стремительный, стал сейчас практически неудержимым. Это значит, что дальнейшие шаги будут даваться в разы тяжелее. И это хуёво. А хорошо то, что с каждым нашим шагом вперёд, лишних людей рядом будет в разы меньше - ведь практически никто не готов к такому резкому возрастанию сложностей. А мы уже готовы. Я - точно. *** В середине осени, в обморочно-сером, как блоки новостройки за окном, октябре, тоска по Окси скрутила тебя с неимоверной силой. Такой, что не спасали ни водка, ни Саша, ни даже наркота, только глубже погружая в мутную, вязкую трясину безысходности. Тогда ты стал писать ему письма - рифмованные, пропитанные ядом, но не о своих желаниях, а о мире, в котором его нет. Солнце Мёртвых. Но Вселенная умеет преподносить сюрпризы. И ты лежишь в вашей общей постели, вцепившись в книгу, делаешь вид, что читаешь, а сам впитываешь его взглядом. Всего, от пяток до лысой макушки, со всеми татухами, шрамами и родинками, запредельно красивого, расслабленного, разомлевшего от секса, и ты никак не можешь разжать пальцы, или хотя бы отвести глаза. Запоминаешь - на остаток лета, сентябрь, и на все будущие многолетние одинокие вечера, полные саморазрушения и непроглядной тоски... если они вообще придут. Чтоб можно было написать Солнце Живых.