Солнце живых

За спиной - тараканьи бега, Париж и Стамбул Триста коньяка, самолет все выше - и стал вдруг, описав круг Над мысом точкой - дерзай, друг, а там, внизу...

***

Вокзальный запах чувствуется всегда. Особенно сильно, конечно, на самой платформе, когда вагоны справа, вагоны слева и пространство ярко освещено рядами фонарей. Уезжающие и провожающие резко ускоряются, увидев издали номер первого вагона, застывшего у края платформы. Хотя спешить-то и незачем, состав только подан, а грудастая проводница в белой рубашке пока даже не сошла на перрон. У тебя поездка уже позади, просто возвращаешься домой, с опустевшими карманами и всякой бесполезной хуйнёй в рюкзаке. Вагон найден, но в него еще не пускают, а бежать уже никуда не нужно. Остаётся кинуть рюкзак между ног и выкурить сигарету - последнюю в Москве. Самый привычный, десятки, а то и сотни раз изъезженный маршрут - от Спб до Мск и обратно, уже больше похож на затяжную поездку в метро от Парнаса до Купчино, без пересадок и остановок. Разница разве что в запахе поезда - в холодное время он сильнее, но и в июле тоже слышен отчётливо. Именно этим копченым запахом не то прощаний, не то надежды, не то ещё какой романтической поебени, будет пахнуть всё путешествие. Ты всегда любил дорогу. Обычное купе. Ещё темное, с четырьмя сложенными пока сидениями и полиэтиленовыми конвертами белья. Твоё пиво заебато вписывается в клетки скатерти общего стола. У тебя сегодня нижняя, и стандартный набор - пиво, телефон и сигареты - сразу выкладываешь на стол, чтоб потом не искать и с места на место не перекладывать. Ты шуршишь наличкой и прикидываешь следующий этап, который напрямую зависит от соседей - узнают ли они тебя. В этом случае сваливаешь в вагон-ресторан, там ночью вполне уютно и курить удобнее. А если нет, то пиво-сигареты-телефон, а после Твери лечь спать, лениво перетерев с соседом про "да так, по делам". Хотя дел и не было нихуя, просто слишком свободные без Окси дни в дефолт-сити проходят чуть менее бездарно, чем в СПб. Пара выходных без мозгоёбства и обязательств, с ночёвкой у знакомых не задающих неправильных вопросов. Встретились днём, полазили-посидели-побухали, поймали такси до их блочной коробки в ебенях, с круглосуточным магазином по дороге. И продолжили уже на кухне, по размерам не намного больше этого купе. И именно там, в сигаретно-бонговом кумаре вписки, до тебя, наконец, дошло, нахуя ты вообще приезжал. Соседками оказываются две барышни средних лет, с аэропортовскими чемоданами и пакетами невнятного содержания. Сели, одна напротив, а вторая - на краешек пока ещё твоего сиденья, заинтересованно поглядывая то на тебя, то друг на друга, то в коридор. Видимо, пытаются оценить, с кем шансы поменяться больше - с тобой или со вторым обладателем нижней полки, вежливым мужичком слегка за сорок. У него билет в паспорте, пиво на столе и устало-удовлетворенный вид благополучного человека. Съездил себе по делам и теперь тоже возвращается домой, к семье. Можно даже не уточнять, петербуржская речь выкупается на раз - это приглушенное а, которое хуй подделаешь, и это "конечно", прямо из питерского брендбука, если такой вообще существует. Ты облегчённо выдыхаешь, фиксируя, что остался неопознанным. Значит, можно спокойно ехать, не вымучивая из себя весёлую постиронию и не предаваясь чужим воспоминаниям о вашей с Мироном исторической хуйне. - А что с погодой на завтра, не слышали? - дядя выныривает из своей журнальной политико-экономической реальности. - Жара, говорят, - соседка сбоку шуршит безразмерным пакетом, - но может и дождь пойти. - Провожающих нет? - это уже проводница в синей форме, другая, чем-то неуловимо похожая на Сашу. Значит, сейчас тронетесь. Саша... Она была первой, кто посмотрел на тебя заинтересованно, ещё до всего, в Хабаровске. Без жалости или дежурного презрения. Не охуевала с тебя, а рассматривала, как смотрят дети на слишком дорогие игрушки, которых у них никогда не будет. "У меня баттл с Окси." Саша не ругалась, не оскорбляла. Она просто плакала иногда так, как если бы ты уже умер. И говорила с тобой слишком тихо и осторожно, как говорят с ребёнком или с дауном. Только дауны на самом деле нихуя не просекают, что им говорят - они ловятся на тон. А ты не ловишься. Ты теперь - сашино личное горе, самый большой жизненный проёб. Только сказала она это не тебе, а Ване. На тебя она просто смотрит иногда... будто у тебя спид или ещё какой пиздец похуже. "У тебя есть Окси". Только сейчас это почти мешает. Это как с крестиком, который мама повесила тебе на шею - сначала неудобно и цепочка вечно перекручивается. А потом привыкаешь. Даже честно пытаешься верить. Но в какой-то момент понимаешь, что он не имет к тебе вообще никакого отношения. Даже наоборот - со всем твоим ебланством, нереальным количеством творимой хуйни и полным неумением просто жить. И ты надеешься, что цепочка порвется сама, без твоего участия. И в то же время пиздец боишься, что это произойдет. Тогда ты точно останешься один. Ведь ты и сам ещё не полностью осознал, до какой степени тебе хочется его удержать. И всё прошлое оставить в прошлом. Тебе, наверное, больше и не захочется. И ты так стараешься об этом забыть. Очень стараешься. Тем более, что по синьке и дури запоминилось далеко не всё. Но самое сложное ведь не принять решение, а убедить других, что оно - единственно правильное. Сначала все идут в полный отказ, особенно Замай. "Окси?! Серьёзно? Пиздееец..."; "Ну Слава, ну нахуя?!" Но потом вздыхают с облегчением. Они просто уже заебались тебя сторожить. Выскакивать на кухню, когда ты среди ночи куришь в форточку или щелкаешь кнопкой чайника. "Ну, это же Славик, он по жизни ебанутый, он же не может без всякой хуйни"... А для Окси ты нормальный. Исключительно для него. Ему не надо ничего объяснять. Ты так, блядь, в это веришь, только... кладбища полны людьми, считавшими себя незаменимыми. - Вам уступить нижнюю полку? И барышня кивает, улыбается, благодарит, радуясь совсем незначительному бытовому чуду. Жара. Температура возгорания, 451 градус по Фаренгейту... интересно, как там в Лондоне, где есть Окси и где можно всё. Не то, чтоб ты об этом мечтал, просто интересно попробовать на вкус реальную свободу. Впрочем, у каждого свой Лондон, стоит только это себе разрешить. Допиваешь пиво и лезешь наверх. Сна нет, ничего нет. Внизу темнота, а у тебя - тлеющие огоньки погашенных ламп, да вечный жид из наушников. Невыносимые звуки, пиздец сладкие и пиздец безнадежные. Так ведь и будет гундосить всю ночь, разъедать душу. А в соседнем купе не то анекдоты травят, не то просто хорошая компания. Похуй на них, просто там было бы удобнее... если бы вы вдвоём. И долгое восьмичасовое покачивание было бы таким охуительным, если бы Мирон - у тебя на коленях. Спиной к твоему плечу. Затылком к твоим губам. А ты пальцами у него под футболкой старательно изучаешь гладкую поверхность горячей кожи. Его спина трётся о тебя и ты забираешься под резинку его штанов, благословляя попутно любовь Окси к Рибоку. Тело медленно поддаётся твоим пальцам, и обжимает туго, и вот он уже полностью под тобой, распростёртый, охуевающий и готовый на всё. Опирается руками о стол, выдыхает твоё имя и насаживается невозможно раскалённым нутром... Сон словно закольцован - тебя то выдергивает в полудрему, то успеваешь содрогнуться от реальности и снова проваливаешься в густое марево, единственная составляющая которого - чистое, ничем не прикрытое наслаждение. Просыпаясь в промежутках между невозможными сюжетами, о которых ещё прошлой ночью не имел ни малейшего понятия, ты захлебываешься воздухом и охуеваешь ничуть не меньше Окси из твоего сна. Твоего Окси. И ты проснешься за эту ночь ещё раз десять, будешь шарахаться по коридору и долго мыть руки и плескать холодную воду себе в лицо, а под утро себя уговаривать, что надо встать, пока проводница всех будить не начала. А потом сразу сигареты со столика возьмешь, в кармане бабло проверишь, чтобы заказать чай. Нет, хуй с ним, с чаем, сейчас бы вискаря хорошего - разбаловал тебя жид. И с вискарём тоже хуй, потому что всё, включая первую сигарету, которая обычно мозги на место ставит - как во сне. И пиздец хочется, чтобы сейчас и был сон, а то, где ты с Мироном в соседнем купе - было на самом деле. - Приехали уже, молодой человек! И спасибо вам за нижнюю полку. Покидаешь вагон последним. Над Питером гремит гроза. Абсолютно запредельная - отчаянная, яростная, роскошная. И тоска в тебе заводит реквием ебанутым хором тревожных голосов, и больше не смолкает до самого его возвращения. И всю оставшуюся неделю ты спотыкаешься взглядом о других людей, а видишь - Окси.