Святочные рассказы

Говорят, перед Рождеством обязательно случаются чудеса большие и малые. Будто бы именно в холодную зиму с человеком происходит самое лучшее, что есть в этом мире, и свет праздничных свечей дополняет блеск в глазах румяных людей, ощутивших настоящую радость жизни. Будто Рождество способно подарить новую жизнь и спокойствие в душе. Однако доктор Уилсон Персиваль Хиггсберри со всем присущим ему скептицизмом вынужден не согласиться с этим заявлением. Доктору Хиггсберри в этом году исполнилось тридцать лет, и вот уже семь из них он носил почётное звание частного доктора. У него непослушные чёрные волосы с ранней сединой, потрёпанное шерстяное пальто и постоянно сползающее с носа пенсне. Он нашёл своё призвание в помощи тем районам Лондона, где людям не хватает денег, чтобы оплатить выездного врача. И оплата дела для него — последнее, ради чего он вообще когда-то давно ступил на порог медицинского университета. Его не остановило даже то, что миссис Уикерботтом — мать дяди — открыто высказывалась против такого уклада жизни, пророча Уилсону большое будущее в университете Манчестера. В какой-то момент искреннее желание помочь превратилось в рутину. А рутина — в тягость. В шуме зимнего Лондона, готовящегося к Рождеству, сложно оставаться добросердечным и отзывчивым. Люди, которые некогда благодарили за единично протянутую руку помощи, начинают пользоваться добротой. Люди, которые некогда лишь с сомнением качали головами, начинают открыто выказывать свою неприязнь. Слово «доктор» превращается в летящую метафору. Но Уилсон не чувствует себя метафорой — всего лишь уставшим человеком. Единственное отдохновение находит он в тишине своего одинокого дома на окраине узкой улочки, далеко от праздника и снежной кутерьмы. Сегодня он впервые почувствовал, что ошибся в своём призвании. Последние две недели Уилсон был вынужден наблюдать за болезнью девочки по имени Абигейл. В начале декабря её родители пришли на порог доктора Хиггсберри с мольбой — двенадцатилетний ребёнок проявлял все симптомы чахотки. И пусть оплата была более, чем скромной, Уилсон не мог отказать. Ни кислые сиропы, ни горькие отвары, ни пилюли не облегчали страданий Абигейл. Лишь на короткие мгновения она засыпала, и жестокие приступы кашля стихали в холодном доме её семьи. Бледность её и тонкокостность с каждым днём проявлялись всё сильнее, и, хотя Уилсон не опускал рук, остановить болезнь он был не в силах. Но обессиленно прикрывать глаза и всё тише произносить успокаивающие речи заставляло его не состояние Абигейл — а её близняшка Венди, что за эти две недели из солнечной, улыбчивой девочки превратилась в тень собственной сестры. Со своими огромными голубыми глазами она стояла призраком в тени дверного проёма, наблюдая за тем, как Уилсон накладывает холодные повязки на тлеющее лицо её сестры. Он не готов был представить, как чувствует себя дитя, чью вечную вторую половинку уносит несчастье. Сегодня Абигейл покинула этот мир, а Уилсон — дом её семьи в последний раз. Родители девочек провожали его с трудом сдерживаемыми слезами и неправильными словами благодарности. «Вы помогли ей обрести покой, доктор Хиггсберри. Вы позволили ей уйти мирно, во сне». Но он не чувствовал себя благодетелем, наблюдая за опустевшим взглядом Венди. Он не чувствовал себя спасителем, покидая ставший ещё тише дом. Докторский чемоданчик в руках тяготил грузом невыносимой ответственности. Морозный Лондон встречал Рождество, но Уилсон не чувствовал присущего восторга. Не мог позволить себе радоваться приходу нового года, оказавшись не в силах позволить это маленькой умирающей девочке с окраины. Прохожие лучились светом счастья, пока его сердце разрывала горечь ответственности. Уилсон почти физически чувствовал, как от блеска чужой радости слезятся глаза. Он рысью двигался меж стаек хихикающих девушек и бегущих джентльменов, опоздавших к выбору подарка возлюбленным. Не видя ничего перед собой, он мог лишь чувствовать, как иногда врезался в прохожих, на ходу бормотал слова извинения и продолжал путь. Ему было необходимо исчезнуть. Немного подумать, собрать бумаги, связаться с коллегами. Ничего не говорить родным. Он хлопает дверью дома сильнее, чем нужно, и слышит, как с перил входной лестницы осыпается снег. Только избавившись от саквояжа и пальто, он чувствует себя, наконец, легче — когда можно растрепать волосы, не поддающиеся даже гелю, когда можно закинуть пенсне в дальний ящик стола, когда можно упасть в кресло у холодного камина, уставившись в потолок и перестать думать. Лишь через какое-то время его озарило, что его, кажется, кто-то пытался позвать. Он не видел лиц и людей — но отчётливо запомнил чьи-то руки, машущие в приветствии. Это заставило его тяжело вздохнуть. Он всё ещё доктор, а доктор не имеет права углубляться в уныние, пока рядом есть хотя бы один человек, нуждающийся в нём. Уилсон хотел бы научиться перестать замечать внимание. Он бы хотел научиться не любить людей. Уже начав проваливаться в нервную дрёму, Уилсон почувствовал отчётливый запах дыма. Он подскочил в кресле, затравленно огляделся, но это не было возгорание в его собственном доме. Гостиная оставалась всё такой же холодной и пустой. Нет. Гарь тянулась с улицы. Даже не дав себе времени на размышления, Уилсон подхватил с вешалки пальто и выскочил наружу. Заброшенный уже несколько лет назад дом всего в нескольких строениях отсюда полыхал. Языки пламени лизали стены и танцевали на фоне разбитых окон. Возле дома уже сгрудилась небольшая толпа, которая, однако, не предпринимала ничего, кроме как глазела на свежее представление. — Кто-нибудь отправился за пожарной бригадой? — Уилсон схватил за плечо первого попавшегося зеваку. — О, мистер Хиггсберри, вы меня напугали! — тот подскочил, словно ужаленный. — Да, мальчишка-газетчик побежал за констеблем, но дороги замело, сэр, знаете ли, и вряд ли они прибудут сюда до того, как тут ещё будет, чему гореть… Зима, знаете ли. — Кто-нибудь видел, почему начался пожар? — Уилсон обежал взглядом соседние крыши. К его облегчению, было слишком далеко и безветренно, чтобы огонь перекинулся на жилые дома. — Нет, сэр, наверное, какие-нибудь мальчишки. Ну, вы знаете это хулиганье, вечно что-нибудь придумают. Хорошо, что дом заброшен, правда, мистер Хиггсберри? — Пожар — это всегда бедствие, — возразил Уилсон. — Да — когда имеются жертвы. Сейчас это скорее… Знаете, напоминание о том, какое счастье, что мы сейчас живы и можем с безопасного расстояния наблюдать за стихией. Уилсон отвернулся, не желая больше выслушивать сомнительные философские дискуссии. Может быть, на вечере в каком-нибудь благочестивом салоне, но точно не здесь. И не сейчас. — Там кто-то есть! — выкрикнули из толпы. Одинокий возглас заставил сердце Уилсона пропустить удар. Никакое это не напоминание. Это — ещё одна смерть под Рождество, слишком жестокая, чтобы оказаться реальной. Он продрался сквозь толпу, едва не оставив где-то позади рукав пальто. Огонь вовсю полыхал на первом этаже, захлестнул лестницу и подбирался к крыше. Возможно, тот несчастный, кого заметили среди сполохов огня, уже задохнулся от дыма, но… Уилсон рванул вперёд, оставив позади предостерегающие выкрики. — Мистер Хиггсберри! Вы с ума сошли! Время — это кардиограмма решений и действий. Его слишком мало. Его никогда не хватает на всех. Он осторожно коснулся ручки двери — всё ещё холодная. Толкнул дверь от себя — всполохи огня не сожрали его в тот же миг. Но внутри уже разразился настоящий ад, полуночный танец неконтролируемого жара на старых досках и заброшенных стенах. Прикрыв лицо рукавом пальто, Уилсон пробрался внутрь, пригибаясь как можно ниже к полу. На второй этаж уже не пробраться, лестница обвалилась, если кто-то застрял там — ему уже точно не жить. На первом этаже слишком душно, долго тут в одиночку не продержаться… Уилсон в последнее мгновение заметил крохотное движение где-то на периферии. Оглянулся. Там, забившись в углу, куталась в потрёпанную алую шаль девушка с невыносимо бледной кожей. Уилсон подобрался к ней, огибая очаги огня, и опустился рядом. Она дышала поверхностно, нервно, и была уже давно без сознания. Но всё ещё жива. И каким только чудом её заметили среди этого ада?.. Он не мог не узнать её. Молодая девушка из работного дома Вайноны, продающая на его улице спички. Он всегда покупал у неё несколько коробков на шиллинг — не то из вежливости, не то из сострадательности. Её большие глаза, почти спрятанные под чёлкой чёрных волос, всегда смотрели на него с радостью. Уилсон осторожно похлопал её по щекам. — Ты жива?.. Ответь что-нибудь. Несчастная тихо застонала, но глаз не открыла. Бережно закутав её в собственное пальто, Уилсон подхватил девушку на руки и ринулся к выходу из погибающего помещения. Где-то за его спиной рухнула несущая балка. Ещё немного — и второй этаж обрушится на их головы. Свежий воздух резанул лёгкие, будто ножом. — Мистер Хиггбсерри, вы в порядке?! — Боже, она совсем ребёнок! — Разойдитесь! — закричал Уилсон, не узнав собственный голос, охрипший от дыма. — Дайте пройти! Ей нужна медицинская помощь! Никто не мешал ему, но и помочь не решился. Пожарные действительно прибыли лишь к догорающим углям, но Уилсону уже давно не было до них дела. Его мысли занимала лишь девушка, борющаяся с тревожным обмороком на кушетке в гостиной. Упустив одну юную жизнь, он не мог допустить, чтобы на его руках ещё одна не увидела Рождества. Девушка открыла глаза лишь на следующий день. — Доктор… Хиггсберри?.. — Рад, что вы очнулись, — он постарался улыбнуться, настойчиво игнорируя тот факт, что выглядит едва ли лучше собственной нежданной пациентки. Волосы опалились, под глазами — глубокие тени, он даже не потрудился умыться, всё своё время уделяя девушке. — Вы… — она тихо закашлялась, и Уилсон осторожно приподнял её на подушках. — Что случилось?.. — Пожар. Должно быть, случайность. — Это… — она опустила взгляд. — Это из-за меня. Ночью было холодно, но я не могла уйти и… — Всё в порядке, — он осторожно положил руку на её плечо. — Главное, что всё обошлось, — он улыбнулся. — Вы, похоже, знаете моё имя. Но вашего я так и не узнал. — Вас все знают, доктор Хиггсберри… — на её щеках проступил румянец и, как лишь спустя время понял Уилсон, совсем не от слабости. — Моё имя Уиллоу, — она улыбнулась, и это улыбка была самой лучезарной, какую он только видел. Глаза её блестели. Уилсон подумал о том, что у надежды должны быть именно такие сияющие глаза.