Часть I. Глава первая. Рыбка на крючке
22 июля 2018 г., 08:25
Может быть, дом — это две руки, обхватывающие тебя, когда ты сломлен. Арабская мудрость
Итака, штат Нью-Йорк, 2016 г.
Прохладный зимний воздух преследователем ворвался вслед за вошедшей в тёплый холл и игриво хлестнул её по бедрам, заставив поёжиться. Гейл стянула шарф, озираясь и вдыхая знакомый терпкий, душный воздух родного дома. Ей казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она в последний раз переступила порог усадьбы матери, хотя минуло всего два месяца. Гейл, однако, было не узнать: как лист бумаги, бывший чистым, преображается под рукой творца, так и она ощущала себя совершенно взращённой за эти несколько недель, проведённых на Мексиканском заливе. Её розово-бледная кожа потемнела, веснушки рассыпались по плечам и щекам, как дорожная пыль, белые зубы теперь сверкали на обветрившемся, поздоровевшем лице, а пшенично-рыжие волосы выгорели почти добела. Столько всего удивительного произошло на побережье, столько людей Гейл повстречала, что ей казалось, она помудрела за эти два месяца, и именно из-за того выглядела иначе. Казалось, та искра, что поселили в ней простые жители Пенсакола-Бич, проступала на лице, словно золотая печать. В Итаке, впрочем, всё было по-прежнему. В доме матери Гейл, пятидесятишестилетней Бриджитты Прадо, гремело празднество по самому, казалось бы, абсурдном поводу, и только Гейл и её мать могли понять всю его суть. Бриджитта праздновала десятую годовщину своего развода, своего освобождения от мужчины, который явно был лишним в её маленькой семье, особенно в последние годы брака. Бриджитта никогда не скрывала, что вышла замуж по расчёту, как женщину свободолюбивую брак её всегда тяготил, но она привыкла терпеть все, что ни сваливалось на голову, стойко, сцепив зубы. Пришёл день, когда замужество перестало кормить её, и тогда Бриджитта поняла, что её свобода наконец настала. — Поздравляю, дорогая, — скрипучим голосом произнёс, отпивая из стопочки хереса, ближайший друг Бриджитты Дольф Хеннеберг. — Не с этим шуточным поводом, конечно. Тебе который год удается держать планку! Он говорил правду, дом матери Гейл никогда не слыл богатым или влиятельным, но своими усилиями и тягой к прекрасному она сделала его настоящей Меккой, куда были вхожи все люди искусства Итаки, а вместе с ними и те несколько особенных людей, которых миссис Прадо насобирала за свою карьеру, объездив мир. Среди меценатов, не очень приятных на вид балетных хореографов и довольно приятных на вид оперных певцов Дольф Хеннеберг стоял особняком. Это был пожилой выходец из Германии, эмигрировавший ещё в начале шестидесятых, он прожил целую жизнь и вырастил семью уже в Штатах. Бриджитта особенно трепетно относилась к немцам, Хеннеберг познакомил её со своими ближайшими приятелями, и за пару десятков лет между ней и этим особым, без сомнения, сортом людей сформировалось нечто вроде старинной дружбы. — Спасибо, Дольф, — улыбнулась, обнажив белоснежные зубы, Бриджитта. — Если бы только вся эта суета отвлекла меня от новостей… — Не бери в голову, Бридж, — причмокнул Дольф. — В нашей жизни так всегда: падения, взлёты, снова падения — акт за актом, как и в танце. — Нет, этот крах со мной навсегда, — горько отметила Бриджитта. — Пора смириться, я не способна дать миру искусства ничего нового. — Сосредоточься на насущном. Тебе нечем платить за дом, а дом тебя кормит, — спокойно объявил, не размениваясь на мягкость, Хеннеберг. — Прадо Плейс должен остаться за тобой, свет будет стекаться сюда независимо оттого, чья сияющая улыбка встречает их на входе. Это твой единственный способ остаться на плаву. Оба замолкли на мгновение, Дольф снова пригубил херес, а Бриджитта уткнула взгляд в пол, уже привычно завесив лицо хитрой довольной улыбкой. В глазах её собралась какая-то отчаянная муть — хоть вечер и должен был пробудить в ней немного сил, чтобы пережить последнее падение, а всё же лоск и шум только заставили вновь напомнить самой себе — всему этому в жизни Бриджитты счёт пошёл на дни. — И всё же до чего прекрасна Гейл, — протянул Дольф, утирая губы. Бриджитта проследила за направлением его взгляда и горестно вздохнула. — Она всё меньше походит на меня, — поджала губы она. — Никогда она на тебя не походила, — отмахнулся Хеннеберг. — Гейл — особенная девушка, тебе не переломить её, я это понял, ещё когда она была ребенком. Ты скучала? Вместо ответа Бриджитта наполнила хересом ещё две стопки, одну подала Дольфу, а другую вскинула вверх, привлекая внимание дочери. Гейл подходила неохотно, она оглядывала людей, шевелящихся медленно, как шершни в улье, в своих белых сорочках, смокингах, пиджаках и даже нелепых жилетках, обтягивающих мужские фигуры, как старомодные доспехи. Проскользнула слегка неуклюже мимо дам в длинных платьях, словно заключенных в змеиную кожу. На Гейл был надет белый свитер с ярко-красными розами на рукавах, она завязала волосы в косы, а щёки от мороза залились дурацким деревенским румянцем. Она тащила рюкзак, просто слишком уродливый для этого изысканного раута, а с каблуков туфель пришлось снимать прилипшие комки земли и жухлые заснеженные листья. Мать одернула её, приказав распрямиться, когда Гейл остановилась около. — Дорогая! — расплылась в улыбке она, когда дочь приняла положение, что было ей по душе. — Ты вернулась! Как же хорошо! Гейл уже успела решить, будто мать вздумала отчитать её за какую-то очередную ноту несогласия с ней прямо в холле, когда ей под нос сунули стопку хереса. — Поднимем бокалы за мою прекрасную дочь! — объявила мать, обнимая Гейл костлявой рукой за плечо. — Гейл снова дома! Гости лениво поприветствовали её, Гейл поморщилась и двумя пальцами отвела от губ пойло. — Мама, я не пью, — напомнила она, — здесь столько незнакомцев!.. — Я познакомлю тебя со всеми! — замахала руками мать. — Прошу одну стопку за меня, Гейл! Решив, что ради собственного успокоения и легкости общения с незнакомцами и вправду лучше выпить, Гейл приняла-таки херес и, зажмурившись, влила в себя содержимое стопки. Едва проглотив жгучую жидкость, она отдала тару матери и протянула руку Дольфу. — Рада видеть, мистер Хеннеберг, — сипло поздоровалась она, не переставая морщиться и зажимать губы ладонью. — Ты всё хорошеешь, моя милая Гейл, — расшаркался он, поцеловав её руку. — Твоя матушка с ног сбилась, выбирая для тебя самую хорошую партию, претендентов-то, глядишь, будет уйма! Гейл пропустила замечание без смешка, хотя посмеяться хотелось. Партию! Мать в самом деле подумывала продать её кому-то в жёны, как средневековую деву! — Я не собираюсь замуж, мистер Хеннеберг, — фыркнула она, поймав неодобрительный взгляд матери. — По крайней мере, пока. Бриджитта на это только засмеялась, словно на хорошую шутку. Гейл знала, что её матушка лелеяла настоящую голубую мечту свести её с отпрыском кого-то вроде Хеннеберга, но тот растил дочь. Она то и дело подбрасывала ей одного за другим «завидных женихов», а Гейл только усмехалась на это. «На дворе двадцать первый век, мама, — говорила она, — браки по расчёту — это даже уже не модно!» Бриджитта с полчаса водила её по гостям, всем без конца представляя, постоянно убирая её волосы за уши, будто показывала какой-то очень ценный товар. И когда Гейл уже готова была по-тихому смыться с приема, чтобы отдохнуть, на горизонте появилась фигура, неизменно её приводящая в состояние натянутой струны. Около выхода в зал прошёлся, переговариваясь с кем-то бесшумно, Кристиан Ферзен, тот, кого она никак не ждала увидеть в усадьбе матери, хотя скорее умерла бы, чем стала выспрашивать об этом. Захотелось залиться смехом, схватить что-нибудь спиртное (и плевать, что она лет с четырнадцати не брала в рот больше глотка алкоголя за раз) и, облокотившись на любую поверхность, с интересом погрузиться в беседу с любым мужчиной. Мать заметила Ферзена и помрачнела. — Гейл, — ткнула она её мундштуком в бок. — Даже не думай. С этим оборванцем дел иметь не смей! — Мама, Кристиан не оборванец, — поджала губы Гейл. — Ты же знала Ферзена-старшего, разве он не достойный человек? — Он — да, — фыркнула Бриджитта. — Но его сынок-отщепенец в моем доме нежеланный гость! Чёрт его привёл… Кристиан так спокойно и мерно обхаживал словами какую-то худую, одетую в бордовое девушку, что Гейл пришлось стиснуть зубы. Мать схватила её за руку и подтащила к кому-то, кого Гейл своими скошенными в сторону Ферзена глазами даже не сразу смогла рассмотреть. — Гейл, сколько зим, — промурлыкал голос, и гостья тут же пронзила её взглядом черных масляных глаз. — Понравилось тебе в Эскамбиа? Наконец отведя взгляд от Кристиана, Гейл воззрилась на говорящую. Её тут же заключила в объятия Эрика Хеннеберг, крепко сбитая невысокая девица с жесткими черными волосами и глазами, похожими на два уголька. Очень редко она и Гейл говорили наедине, Эрика везде бывала с отцом, как будто негласно напоминая о том, что она на выданье. Она как раз была из тех девушек, которые с радостью принимают новость об удачной партии, называя это дальновидностью и сообразительностью. — Было чудно, — коротко ответила Гейл. К троице присоединился Дольф Хеннеберг, Бриджитта снова раздобыла где-то херес. — Выпьем ещё! — проскандировала она. — А как тут у вас дела, Эрика? Ты уже обручилась? — улыбнулась Гейл, пугливо оглядываясь. — Нет, но вопрос решен, — ответил за неё отец. — У нас уже договоренности с Сольмсом. Гейл не смогла сдержать ошарашенного взгляда и оханья. Ей захотелось обнять Эрику в знак своего участия. Сольмс (имя она, конечно, забыла) был уже женат, овдовел и теперь подыскивал новую хорошую партию, это был уже далеко не юный мужчина, к тому же, кажется, чем-то давно хворавший. — Как жаль, что у нас ещё нет договоренностей, — вздохнула Бриджитта. — Гейл, а ну прекрати пялиться! — одернула она, увидав, как дочь вновь шарит взглядом по залу. — Как ты можешь, мама? — устало выдала Гейл. — Ты столько лет была замужем по расчету, неужели хочешь подвергнуть тому же кошмару и меня? — Не выйди я за твоего отца, я никогда не стала бы тем, кем я стала, — отрезала мать. — Брак меня закалил, к тому же… я ведь не собираюсь искать тебе такого же, как отец! Я отдам тебя только тому, кто тебя полюбит, дорогая. Тогда все трое заразительно рассмеялись. Гейл захотелось пропасть ещё сильнее, и тут за локоть её мягко кто-то тронул. Обернувшись, она столкнулась взглядом с Кристианом. Бриджитта тут же помрачнела, как будто кто-то сообщил ей дурную весть, Эрика вся превратилась в краснеющий от любопытства пряник, Хеннеберг провёл по Кристиану равнодушным взглядом, в глубине которого отразилось-таки нечто вроде интереса. — Не хочешь пройтись? — спросил он у Гейл, избегая даже поздороваться с ней толком под этим шквалом из колющих взглядов. — Да, — просто ответила она, но голос отказал, получилось что-то вроде хриплого мяукания. Ферзен отвёл её за локоть на веранду, где они молча обнялись и постояли, обдуваемые ветром. Гейл уложила голову ему на плечо и закрыла глаза, только теперь ощутив себя дома. — Я скучала, — первой сдалась она. — Я тоже, — ответил он. — Когда планируешь уехать? — Как только позволят, — пожала плечами Гейл. Кристиан рассмеялся. — Ты совершеннолетняя, — напомнил он. — Едем сейчас. — Нет, ещё не могу. Оторвавшись от его плеча, Гейл жадно разглядывала лицо Кристиана, думая только о том, как успела забыть его за столь короткий срок. Вот же эти самые так любимые ею впадины на щеках, песочного цвета чёлка, лежащая такой лихой волной, будто Ферзен пытался изобразить магната времен великой депрессии; сейчас Гейл не смогла бы убедить себя, что в состоянии забыть эту его постоянно пробивающуюся щетину над губами, как будто все время слегка улыбающимися ей. Темно-карие глаза, глядящие всегда так лукаво, словно Кристиан готовился её подколоть. Часто он и подкалывал. Она не сдержалась, поцеловав его первой, он ответил. Даже холодно не было рядом с ним, так Гейл казалось, пока она чувствовала прохладу зимнего ветра, хватающего за лодыжки, и одновременно жар, растекающийся внутри от близости того, о ком так тосковала.***
Гейл знала, что напорется на трепку непременно, но весь вечер она, не стесняясь никого, хохотала, устроившись под боком Кристиана, поглощала креветки с шипучкой, иногда делая крошечный глоточек хереса, только бы поддержать это непривычное состояние легкого баламутья. К вечеру Ферзен всегда был усталым, даже если ничего не делал днём, и Гейл его не напрягала. Ей приятно было просто находиться рядом. Только раз он разоткровенничался с ней, чтобы поведать о своем прошлом, и этого было довольно, чтобы Гейл взглянула на него, как на божество, и больше не смогла смотреть иначе. Отец Ферзена, весьма обеспеченный управляющий в крупнейшей табачной компании в Итаке, курил каждый день по целой пачке. Будучи ребенком, Кристиан только и делал, что просил отца не курить, каждый день, доводя себя до леденящих душу представлений и слёз, но отец был глух к просьбам. Даже тогда, когда в жизнь семейства Ферзенов нагрянул рак — нет, заболел не он, а Кристиан, которому едва минуло двадцать один. Сколько он себя помнил, отец ни разу не признал это своей виной, ни на минуту не предал своего дела, зато Кристиан всегда с тех пор считал себя преданным. Два года он не жил, а существовал, чтобы вырвать жизнь зубами у того неведомого, что пыталось её отобрать — в Бога он больше не верил. В отца не верил тоже, и с тех пор, как Ферзен вышел из больницы с выпиской о нормальном состоянии крови и одним лёгким, он больше не знал отца. Бриджитта считала, что Кристиан встречается с её дочерью только из-за её положения. Сам он, отказавшись от отца, стал гол как сокол, но едва выторговав где угодно хоть какую сумму, являлся к ней или кому угодно другому в дом, чтобы показать себя и посмотреть на людей. Выглядел Кристиан как настоящий денди, всегда идеально уложенный и одетый, ему удавалось завести разговор с самой красивой девушкой вечера. Но к Гейл у него было какое-то особое отношение, по крайней мере, так ей казалось. Почему, она старалась даже не задумываться, но он всегда дарил ей какую-то незримую, но прочную убеждённость в том, что он рядом. Хотя Гейл ни разу не слышала, чтобы он сказал это вслух. В тот вечер она чувствовала себя какой-то особенно счастливой, свободной, Кристиан принял её тепло, и она нежилась у него в объятиях, размышляя о приближающейся весне. В Итаке было прохладно, но Гейл лелеяла надежду вытащить Ферзена куда-нибудь на юг, с его-то лёгкими морской воздух явно не пришёлся бы лишним. Тогда она ещё не знала, что вскоре в её жизни надолго воцарится непробиваемый север. Он пожаловал прямо в эту самую минуту, впустив вместе с собой какой-то особо леденящий душу порыв ветра, Гейл невольно приосанилась, подобрав ноги на бархатную кушетку, где она и Ферзен отсиживались вместо танцев. — Неужели, — только и заметил Кристиан, устало обкусывая с разных сторон спелую сливу. Мимо кушетки прошёл размашистым шагом старый, но очень подтянутый живчик, Гейл запомнила его имя — Теннеси. Она только успела поразмыслить, откуда помнит этого человека, когда ответ на вопрос сам попал в поле её зрения. Следом за Теннеси вплыл его хозяин — и тогда Гейл вспомнила, что старик был давним семейным дворецким в доме Мёллеров — доме, с которым познакомил мать опять-таки вездесущий Хеннеберг. Они тоже были немцами, но на какую-то там часть, и считались кем-то вроде второго поколения эмигрантов, дескать, не очень-то побитых жизнью. Мёллеры были богаты, вели жизнь «модных» аристократов, держали бухту, ездили отдыхать на острова, а не в горы, и в общем, немного отличались от Хеннеберга с его средневековыми устоями. Впрочем, так было раньше. В эту самую минуту в зал не очень бодрой походкой проследовал молодой наследник дома Седрик. Гейл подобралась, с тоской вспоминая последние вести, тоненькой струйкой поступающие ей в отпуске, а Кристиан хмыкнул и подтвердил опасения. — Хреново выглядит, — отпустил он. Гейл знала Седрика Мёллера уже лет десять, но говорила с ним от силы раза три. О Седрике она слышала только, что он игрок, совершенно безумный, обожает максимально дорогие и дурацкие развлечения вроде параплана и парусного спорта. По уверениям немногочисленных приставленных матерью «нужных» друзей Гейл и Кристиана — Седрик просто прожигал жизнь избалованного сына богача и ну ничем не мог приглянуться ей даже в самой каверзной фантазии матери. Однако в декабре минувшего года всё изменилось — об этой истории Гейл слышала из третьих уст — а лишь теперь сумела узреть её плоды. Месяцем ранее сразу оба родителя Седрика разбились на планере вместе с ним. Мистера и миссис Мёллер не стало, а их сын уцелел и впервые вышел в свет, и более затравленного и не готового к вниманию даже одной персоны человека Гейл ещё не видела в жизни. Весь затылок Седрика поседел, сам он держался так, будто кто-то изо всех сил давил ему на плечи каменной плитой. В крушении он, кажется, сильно повредил колено, теперь всюду таскался с тростью, прихрамывая на правую ногу, и эта дурацкая походка окончательно добивала его и без того разложившийся образ. К нему подскочила Бриджитта, он поцеловал её руку и бросил взгляд на Гейл и Кристиана. — Добрый вечер, — неизменно учтиво сказал он охрипшим голосом, едва узрев развалившихся даже как-то слишком расслабленно двоих, а после отвлекся и сделал несколько глотков мартини. — Седрик, простите, что Гейл у нас в таком простеньком виде, — улыбнулась мать. — Она с дороги. Это она сказала, конечно, про Ферзена, чтобы Седрик, не приведи боже, не подумал, что их что-то связывает. Гейл поморщилась и решительно отставила бокал с шипучкой. — Соболезную вашей утрате, мистер Мёллер, — проговорила она. Бриджитта буквально пронзила дочь стрелами из глаз, Кристиан тактично занял рот выпивкой. — Благодарю, мисс Прадо, — мягко ответил Седрик. — И, прошу, зовите меня по имени. — И верно, вы же почти ровесники, — захлопотала Бриджитта, подливая хереса и подавая его Мёллеру. Седрик промолчал, глядя на Гейл, будто на картину в музее, изучающе и с восхищением. Она же нашла, что до всего произошедшего это был довольно красивый мужчина, типичный немец, хоть и был он им, кажется, только на четверть: с тонкими, резкими чертами лица, едко-черными волосами, без единой колючки на подбородке, до чего выхолощен. Он сильно похудел, но ещё немного сохранил следы своего активного прошлого, но что она точно могла бы сказать о нем сразу и сразу отмести его как вариант — он жутко постарел душой. По натуре Гейл просто терпеть не могла нытиков и тех, кто от одной случившейся драмы ложится на воду и плывёт по течению — так в ней говорила юность. Тогда она поняла, что даже будучи моложе Мёллера всего на шесть лет, совсем ему не пара. Конечно, ей было невдомёк, что Мёллер решил иначе.
