Я - Коннор

Дата: 19 ноября 2038 года Время: 8.45-18.57 Локация: дом Хэнка и окрестности Протагонист: Хэнк За окном кухни скукоживаются на морозе одноэтажные домики сонного пригорода. Над ними медленно ползут розовыми клочьями сахарной ваты пухлые облака. В голове некстати прокручиваются воспоминания о редких семейных прогулках в парке, когда сынишка улыбался круглыми васильковыми глазищами поверх сладкого воздушного кокона. Забудь, пенек хренов. Неторопливый ноябрьский рассвет льет на небо и серые крыши золотисто-желтую акварель. Лучи солнца, наконец-то добравшись до кухни, беспристрастно озаряют покрытые пылью шкафчики, гору разномастных тарелок в мойке, кружку с остывшим кофе и непочатую бутылку Джека Дениэльса, скучающую на круглом столике еще со вчерашнего вечера. Родимый вискарик не полез в горло. Точнее, Хэнк ходит сухой как лист с четырнадцатого числа. Вечером того злосчастного дня, когда голый хений столетия лапал чертова ведроида, Хэнк было попытался утопить стресс в баре Джимми, но Коннор (чтоб его коротнуло!) отвез домой, напоил чаем (чаем, ебучий случай!), а потом, отобрав (у лейтенанта полиции!) карту, сгонял в маркет, нарубил полную миску морквы с ботвой и заставил съесть этот комбикорм для кроликов!!! Да еще попутно втирал своим идеально поставленным голоском про вредный холестерин, полезный бета-каротин, необходимую для работы кишечника клетчатку, поддерживающий регенерацию и сперматогенез витамин Е. Вот «Е» Хэнку как раз таки не хватало. В смысле, ебаться хотелось как в двадцать пять. Член уже давно не радовал таким эпичным стояком. Причем на ровном месте. Ни одна безволосая жопа манерной пидовки не вызывала мучительного желания присунуть вот прям щас. На столе, под пыхтение Сумо. И смотреть на всплывающие из карих глаз синие искорки счастья… Счастья. Чушь. Мечты полудохлого романтика, спрятанного в темном чулане души. А потом разверзся тотальный звездец. Во все поля и разом. Девианты множились. Казалось, загадочный вирус распространяется воздушно-капельным путем словно сезонный грипп. Люди запаниковали. Некоторые сжигали своих домашних андроидов, не дожидаясь приезда сервисной службы Киберлайфа. С детства привыкшие к охоте обитатели Мичигана живенько достали карабины и шмаляли крупной дробью по жестянкам в гостиных, на чердаках, в гаражах собственных домов. Затем обливали бензином и, оскалившись, смотрели на огонь, пожирающий кибер-кожу и лопающиеся от жара трубки биокомпонетов. Пригороды заволокло вонью горящего пластика. На свежем ночном снегу, который поскрипывал под берцами, когда Хэнк выгуливал Сумо, к утру появлялись обугленные искореженные остовы злосчастных машин. Бесформенные пятна копоти возвращали в недалекое прошлое, когда на улицах Детройта горели взорванные автомобили дилеров Красного льда. И все чаще звучало с экранов телевизоров, мелькало в лентах новостных каналов загадочное слово «Иерихон». Одним смурным вечером лейтенант, ввалившись домой после суматошного дня, накатил стопаря, плюхнулся на скрипучий стул и понял, что бухлишко не бодрит. Даже любимый привкус ванили с легким дымком показался пресным, пустым. Привкус уныния и умирания. Мерзость. Да что творится? Так и ЗОЖ-ником заделаться недолго. Дальше-то куда катиться? Скоро он бегать по утрам начнет, шагомер нацепит, велотренажер купит. Впрочем, до сияющего здоровьем и долголетием будущего не позволят дожить стычки с возмущенными бездействием полиции горожанами. Хотя все чаще среди визгливых воплей свихнувшихся ксенофобов прорываются слова тех, кто говорит, что девианты — люди. Только другого вида. Но голос здравого смысла всегда звучит тише, чем истеричные крики обывателей, внезапно лишившихся возможности спокойно жрать попкорн под футбол по телеку, пока домашний раб драит загаженный сортир. Кто ж его расслышит?.. Впрочем, у лейтенанта полиции сегодня выходной: после вчерашнего скачка давления Фаулер, со словами «отлежись дома. дохлый ты никому не нужен», отправил его отдыхать на сутки. Звонок в дверь влетает в одно ухо и вылетает из другого, попутно перемешав мозги приторными руладами песенки «У Мэри был барашек». Джесс обожала всякую ванильную херню, а Хэнк забил на сменить мелодию после ее гибели. Ладно. Сегодня он трезв как мормон* в пятом поколении, а значит, корыто с гайками не станет читать проповеди за здоровый образ жизни. И почему Камски не додумался до сварганить андроида-проповедника? Модель UP (Universal Preacher)100500 — засрет мозги на счет «три», не раздумывай — бери (батарейки в комплект не входят, пенсионерам и инвалидам Антарктической войны скидка 11%). Как бы там ни было, Хэнк, собравшись с дзеном, впускает увешанную пакетами из супермаркета жестянку и, пробубнив «Ога» на бодрое «Отличное утро, лейтенант!», падает обратно на стул. Пока Коннор шустрит домовитой хозяюшкой с тряпками и сковородками, Хэнк прищуривается на круглый попец под пидорской курточкой. Особенно завлекательно тылы «чертова ведроида» выглядят, когда он загружает посудомойку. Елдак лейтенанта стоит по стойке «смирно» и готов в атаку… только чувство неловкости мешает сдернуть отглаженную джинсу и засадить по самые яйца. Поискать что ли в Сетке «10 способов развести RK800 на подставить очко». Почему Камски не настрочил инструкцию? Ах да, он же отошел от дел, какбэ. Э-эх, правильно говорила покойная бабка: седина в бороду — бес в ебло. Или оно тогда звучало как-то иначе?.. — Вот, лейтенант, глазунья из двух яиц с припущенным на оливковом масле радиччио и зеленый Улун, полезный для работы почек. — Карточку верни, пока мне не пришлось объявить себя банкротом, — таращась на экран смартфона, где красовался внушительной суммой счет за покупки. — Оливковое масло «Каламата»… Скока? Скока?! Пиздец… — Карточка лежит в вашей спальне на тумбочке. Она мне не нужна. Послушайте, Хэнк, — восторженно, словно постиг величайшую тайну мироздания. — Я обнаружил, что моя кибер-кожа способна имитировать ваши папиллярные линии! Теперь мне достаточно приложить руку и платежный терминал опознает меня как Хэнка Андерсона! На короткое мгновение матерый лейтенант полиции утрачивает не только дар речи, но и дар мата, однако скилл быстро восстанавливается: — Ну заебца, леди и джентльмены. Когда отпечатки снял, напарничек? — от изумления лист цикория выпрыгивает изо рта и застревает в бороде обрывком бордовой тряпочки. — Мы с пятнадцатого ноября при встрече здороваемся за руки, как положено… друзьям. Вот опять «всратое корыто» голубеет скулами, ушами и даже кончиком носа. Учитывая «дивные грезы» Хэнка о заднице ведроида, выглядит это крайне символично. — Лейтенант, сегодня солнечно, без осадков, температура воздуха днем от -7° до -5° по шкале Цельсия или — от -19,4° до -23° по шкале Фаренгейта. Предлагаю совершить небольшую прогулку вместе с Сумо… — Завали хлебало и возьми поводок и совок для говна в кладовке… — Я знаю… Хэнк. Темные водовороты под тенью ресниц утягивают в опасную неизвестность. Синие искорки прожигают насквозь старое сердце, рука дрожит, дорогущий чай льется на стол. «Да что ж ты со мной делаешь, ведро с болтами?!»: мысли и взгляд следуют за обтянутой джинсой задницей, словно примагнитило. Утро играет солнечными бликами на окнах, растекается мерцанием теней в уголках дворов, звучит шорохом шин по расчищенному от снега асфальту и звонкими голосами школоты, запрыгивающей в желтый автобус. Сегодня оно пахнет не расплавленным пластиком, но свежей выпечкой, корицей и немножко псиной. Надо бы вымыть Сумо… На площадке для собак пусто, что заставляет Хэнка выдохнуть с облегчением: уж очень не хочется портить утро лицезрением рож добрых соседей и слушать визгливый лай йоршиков,** той-пуделей и прочих китайских мопсов. Мелкая фигня позорит гордое имя друга человека. И никто не убедит старого «собачника» в обратном. Так-то! Пряча улыбку в бороде, Хэнк наблюдает, как излучающее энтузиазм корыто с гайками пытается уговорить Сумо пробежать по бревну или забраться по лестнице. Поначалу куча шерсти усердно пыхтит, трясет вислыми ушами и честно старается в аджилити,*** но потом приходит к выводу, что опрокинуть «странного человека» в сугроб гораздо веселее. А обслюнявить физиономию — вообще праздник. Барахтаясь под тяжеленной тушей, Коннор смеется, тщетно пытаясь увернуться от широченного розового языка. — Слезь с меня, Сумо. Пес послушно спрыгивает и отряхивается, осыпая Хэнка ледяной радугой. — Нагулялись, детишки? Пора домой, а то дедуля яйца отморозил. — Это проблема, — вскочив на ноги, ведроид таращится озабоченными глазищами. — Переохлаждение мошонки может привести к простатиту, а также спровоцировать обострение скрытых инфекционных заболеваний. Не следует пренебрегать термо-бельем. В холодное время года его необходимо надевать под брюки или джинсы… — Хоспаде, Коннор, и как я без тебя раньше жил. Давай, пошли. — Но, лейтенант, на фоне возрастного ослабления иммунной защиты, сбоев в работе эндокринной системы или неразборчивых половых связей в организм часто проникают возбудители инфекции и, в следствие переохлаждения мошонки, могут активизироваться стафилококки, микоплазмы, протей, вирус герпеса, гонококки, хламидии, бледная трипонема. — Слышь, ты, RK800, никогда не говорили, что умных никто не любит? Нету у меня ни триппера, ни гонореи, ни герпеса, ни других научных словей. В Полицейском управлении на полный медосмотр гоняют строем раз в три месяца. Не знал? То-то, — ехидно подмигнув, в озадаченную физию «проклятущей жестянки», Хэнк берет Сумо на поводок. — Взялся учить старших, а самому несколько месяцев отроду. — Вы… вы, так шутите? Ваши слова не кажутся обидными. В карих омутах черти водятся. Озорные, дерзкие, искушающие. Синие искорки кружат на радужке, зовут… Приобняв Коннора за плечи, Хэнк будто случайно тычется губами в висок и ощущает, как диод вспыхивает теплом. «Что мне делать, подскажи, корыто с болтиками?!». Но вместо этого вырывается другой вопрос: — Ты где живешь-то? — В корпоративном комплексе Киберлайф. Спать мне не нужно, конечно же, но необходимо менять одежду и находиться где-то, когда нет никаких заданий. — И как выглядит это самое жилище? — Сердце сжимается, потому что Хэнку «квартира» для андроида представляется эдаким гробом с удобствами. — Там хотя бы окна есть? — Нет. Машинам не нужен дневной свет, — в голосе «чертовой жестянки» проскальзывает тенью обреченность. — Там только шкаф с одеждой, набор запчастей и упаковка тириума. У людей это называется «аптечка». — А перебирайся-ка ты ко мне, напарник. Все равно две спальни пустуют, — рука Хэнка скользит вверх по плечу и он, положив на редких прохожих, запускает пальцы в тщательно уложенную каштановую шевелюру. — Будешь кормить нас с барбосом здоровым питанием. Ok? — Спасибо, — отвечает так, будто ждал, предугадал, прочел мысли. Хэнку уже срать с макушки канадской сосны на соседей, на проезжающие мимо такси, на Фаулера, Камски, Киберлайф. Даже если лейтенант встретил бы сейчас Рида, то ласково послал бы на хуй, а не стал бы перебрасываться колкостями. Солнце слепит глаза, заставляя щуриться и отворачиваться от ярких лучей. Надо воспользоваться! Прижавшись щекой к виску, дышать одуряющей смесью мандарина, лаванды, горькой полыни, исходящей от мягких каштановых волос. Никак «корыто с болтиками» обзавелось парфюмом? Если да, то ведроид угадал. Мандарины Хэнк любил со времен уличного детства, лавандой пахли бабушкины руки, а полынь… Сорная трава росла по всему Детройту. Через выбитые окна заброшенных небоскребов шальной ветер заносил семена в поросшие мхом трещины бетона, разбрасывал по лужайкам в облезлом пригороде среди обломков детских качелей и порванной рабицы. Полынь разрасталась повсюду лохматыми кустами цвета мертвой бирюзы. И даже когда ветер дул с озера Сен-Клэр, то приносил привкус терпкой горечи, которая надолго оседала на языке, напоминая о вечности. Мир летит в бездну на реактивной тяге ненависти к девиантам, но солнце протягивает тонкие лучики надежды, согревая лицо. Какую пургу там мел гений столетия о лазейках в проге?.. Может, и правда, у разумной плесени на крошечной планетке есть шанс не убить себя до смерти? — Вы нахмурились, лейтенант. Не стоит думать сегодня о работе. Голос Коннора щекочет нервы. Симфония ароматов заглушает назойливое жужжание тоскливых мыслей. Что бы там ни случилось завтра, сегодня неведомые боги отгрузили старому пню целый вагон солнца. Так нафига думать за человеческие беды? Хэнк хватает узкую кисть девианта (теперь в этом нет сомнений) и, переплетя пальцы, сует в карман помятой куртки. Дальше они идут молча. Только Сумо пыхтит впереди, натягивая поводок. Наверное, проголодался. Только вошли в дом, как чертово «корыто с болтиками» и здоровенным шилом в жопе заставляет Хэнка таки выкупать зверюгу, что заканчивается локальным подобием всемирного потопа в ванной. Так и загнуться недолго, раньше чем цирроз прихватит! Теперь вытирай, расчесывай, феном суши этот меховой половик, пока Коннор колдует на кухне. Что-то подозрительно тянет запеченной рыбой. Опять, мать его, здоровое питание. Живой человек должен есть на обед кусок коровы с кровью, а не всякую нечисть с плавниками и жабрами! Политая лимонным соком форель оказывается на удивление вкусной. И к тому же Коннор разрешил лейтенанту аж целую бутылку пива. Прям праздник какой-то! Сумо уже наелся и теперь дрыхнет в углу, благоухая лавровой отдушкой. Кто только додумался пихать в собачий шампунь эту кулинарию?! За окном день медленно ползет к финалу. Растекаясь по сугробам, фиолетовые тени напоминают усталых призраков — им давно надоело пугать прохожих, а потому они замирают бесформенными кляксами под рассеянным светом фонарей. Слегка осоловевший Хэнк отползает в гостиную на любимый диван. Коннор следует за ним, как хвост за ногами, и сразу начинает скрупулезно рассматривать коллекцию винила. Старый джаз. Голос ушедшего столетия, которое считалось веком революций, войн, катастроф и взрывов атомных реакторов. Знали бы политики с аналитиками, какой пиздец разверзнется в двадцать первом… «Вертушка» оживает. Из колонок вишневого дерева Ширли Хорн зовет своего возлюбленного уехать за море, вернуться в Рай. Тягуче-томный альт обещает, что бархатная луна, царящая в небесах дивного острова, обратит зло в любовь. И эта любовь будет вечной. «Пойдемте со мной и отыщем Ваш утраченный покой. Возвращение в Рай…» Песня замирает на страстном выдохе под затухающее журчание фортепианных аккордов. Прости, Ширли, мы все проебали. У нас нет волшебницы-луны даже на тропических островах. Есть только «Райские» местечки, где машины ублажают не людей, а нелюдей. — Хэнк… лейтенант, вы должны кое-что узнать обо мне, — бережно убрав пластинку в конверт, Коннор возвращает ее на полку. — Я… — Ты девиант. Думаешь, не догадался? Может, я старый, но Альцгеймер пока не навестил. — Нет. Не это. Я люблю вас. Вот так просто. Сказал и стоит, диодом подмигивает. — У меня не было уверенности в ваших чувствах. Но сегодня вы взяли меня за руку и спрятали ее в карман, будто хотели согреть. Холод не может навредить андроиду, а значит, вы преследовали другую цель. Я уверен на 78,9%. — Диод перескакивает из желтого спектра в оранжевый, щеки голубеют. — У меня было достаточно времени для изучения способов выражения чувств между мужчинами, но многие из них не верибельны. Вы же простите мне ошибки, научите, как правильно? Хэнк замирает на диване. Конечности объявляют всеобщую стачку. Не выдержав перегрузки, мозг напрочь отказывается командовать организмом, включая голосовой аппарат. Остается отдаться гипнотическому танго синих искр на карей радужке. Пронзительный холод синего льда и теплая глубина застывшей в веках коричневой смолы. Доминиканский янтарь. Перезагрузившись, мозг выдает единственно правильную команду: валить и трахать. — Покажу наглядно. Не уверен, что по учебнику или как вас, ведроидов, там грузят, — Хэнк сам не знает, какую околесицу несет, пока руки стаскивают пидорскую курточку и рвут тугой узел галстука. — Слушь, Коннор, у тебя дырка в жопе точно есть? — Есть. Глубина девять дюймов, диаметр в сжатом состоянии четыре линии, в растянутом — до 1,8 дюйма, — давясь словами. — Технически мой корпус… м-м-м… приспособлен для анального секса, лейтенант… — Какой я тебе нах лейтенант? Хочешь, чтоб арестовал? Ладненько, подозреваемый RK800, прошу на допрос с пристрастием. Заломив правую за спину, Хэнк конвоирует полуголое «корыто с гайками» в сумрак спальни. Развернув, швыряет навзничь в складки пушистого покрывала. Свет из гостиной падает на бледный лоб и дрожащую каштановую прядь. По скулам Коннора мечутся голубые всполохи, бледно-розовые губы приоткрыты, грудная клетка вздымается, как у марафонца, увидевшего заветную финишную черту, а потерявшийся рассудок самого Хэнка остается валяться возле дивана где-то рядом с пидорской курточкой. Засранец хорош. Даже слишком. Не отрывая взгляда от темно-карих глаз, Хэнк прихватывает «жестянку» за мошонку. Под рукой пульсирует налитое… живое? Тепло чувствуется даже сквозь плотную джинсу. Долой, нафиг! Трясущиеся пальцы сражаются с пряжкой, затем со «змейкой». Какой яйцеголовый идиот из Киберлайфа придумал нарядить RK800 в штаны в облипочку?! — Вам помочь, лейтенант? — участливым голосом. — Хоспаде, Коннор, я тебя тут разложить собираюсь, а ты выкаешь и лейтенантом обзываешься. Сообрази своим крашнутым процем чего-нибудь подходящее или зови по имени. — Мой серебряный лис…**** Сдавленный шепот бьет по нервам. Смесь сладости мандарина, свежести лаванды и полынной горечи топит ревущим цунами. Обхватив губами торчащий колом член, Хэнк позволяет утянуть себя в океан неизбежного. Приглушенные стоны Коннора звучат доминант-септ-аккордами, прерываются синкопами выдохов. — А-а-ах, Хэнк, — вместо отточенных интонаций — судорожный всхлип. Губы скользят по гладкости кибер-кожи, язык слизывает с круглой головки терпкость мандариновой корочки (неужели андроиды способны синтезировать афродизиаки?!) мысли в скобках мелькают и исчезают, словно унесенные штормовой волной. — Мой серебряный лис… Голос севший, утративший от страсти четкость интонаций окончательно рвет связь с реальностью. Это голос девианта. Новорожденного существа. Голос живой души. Выпустив из рта дрожащий от возбуждения член, Хэнк выцеловывает дорожку по впалому животу. От каждого прикосновения кибер-кожа полыхает голубым, а тело любовника вздрагивает под руками, заставляя желать еще сильнее. До головокружения, до скрипа зубов, до поджавшихся яиц. Хэнк добирается до левого соска, осторожно обводит языком розоватую пуговку, которая отзывается вспышкой тепла. — Ты, это… как там? — лейтенант сейчас прям гордится стойкостью копа в любой ситуации: сумел выдавить вменяемый вопрос, ёханый! — Вштыривает, нет? — Вштыривает? — подвиснув на миллисекунду. — Да! По-поцелуй… — Искрящиеся глаза доверчиво сияют навстречу. Вот ведь чертова жестянка… Губы Коннора ощущаются влажными, живыми, вкусными. Нечеловечески юркий гибкий язык стремительно проскальзывает в рот, дразняще касается нёба. Ну нет, так не пойдет, щас покажу тебе, кто тут лейтенант радужных войск, а кто новобранец! Ухватив за тонкие запястья, Хэнк вжимает ненаглядную жестянку в смятое покрывало. Навалившись всей своей немалой тушей, сминает податливые губы, прикусывает, терзает до тех пор, пока у самого не темнеет в глазах то ли от дикого кайфа, то ли от банальной нехватки воздуха. Сердце колотится в груди, отстукивая невнятное послание свихнувшейся морзянкой. Хочется еще. Больше и дольше. Но яйца уже готовы лопнуть, а стояк дымится, как пушка Первой мировой. Где треклятая смазка?! Позволяя ненадолго вернуть подобие вменяемости, болезненное возбуждение чуть отпускает. Теперь можно, путаясь в сползшем покрывале и собственных ногах, дохромать до шкафа. Есть. Заебца! Ну держись, кибер-задница. Мало не покажется. Хэнк оборачивается и замирает с тюбиком в руках. Разметавшийся на дешевом коричневом покрывале, Коннор выглядит ожившей античной статуей. Там, где кожи касается свет, она отливает перламутром. Длиннющие оленьи ноги бесстыдно разбросаны в стороны. Налитой член безупречной формы покачивается, клонясь набок от собственной тяжести. И выстреливают из-под ресниц, прямиком в под пятое левое ребро, синие искры. — Коннор, черт. Дальше правят бал сумбур и сумятица. Стащить с себя растянутую майку получается не сразу: дурацкая смазка, зажатая в кулаке, цепляется за прохудившийся рукав. Зато скользкие веревочки новых домашних шорт развязываются сами, будто договорились поспособствовать хозяину в скорейшем начале приятного процесса. Очко Коннора оказывается вполне себе нормальной темно-розовой «звездочкой». Смазав пальцы, Хэнк легко проталкивает их внутрь. И тут же чувствует упругую эластичность стенок. Такого не было ни у растраханных пидовок из гей-баров, ни у какбэ милых мальчиков, одиноко сидящих с бокалом белого вина в небольших ресторанчиках старого города. Скользя в атласной глубине, пальцы ловят уже знакомые вспышки тепла. Охуеть не встать… Подхватив «жестянку» под коленки, Хэнк вгоняет на полную и замирает. Что за?! Да такого ни с одним и никогда!.. Сокращаясь и расслабляясь, эластичное нутро массирует член. Коннор буквально трахает его, Хэнка, своей кишкой. Прям VIP-дырка какая-то! Ну уж нет, на такое ветеран гомоебли не согласен. Кто тут у нас акт, в конце концов? То частыми неглубокими толчками, то медленно и с оттягом Хэнк трахает напропалую своего ведроида. Своего девианта. Своего Коннора. Задыхаясь от непривычной нежности, наклоняется и ловит губами голубые всполохи на перламутровом теле. Вокруг пустота. Только мягкий свет льется из дверного проема на беззащитно подрагивающее от рваных всхлипов горло. И круг на виске кричит алым. И полынь оседает на языке горечью. И лаванда манит сбывшимся счастьем… * * * — …блять, Коннор, я думал, что сдох. И тихий смех в полусумраке. Дата время и локация: неизвестны Протагонист: Коннор Первое же объятие Хэнка превратило тириум в лаву цвета индиго, несущуюся по пластиковым трубкам; «крыша» улетела чуть дальше, чем в другую галактику. Новая реальность прошлась широкими загрубевшими ладонями по спине, не оставляя выбора. Возбуждение пощипывало контакты, било током «сердце». Коннору показалось, что корпус вот-вот расплавится, трубки разорвутся, процессор сгорит. Но нет. Захлебываясь восторгом, девиантное сознание танцевало среди зигзагов белого неона. На каждое прикосновение — грубоватое или бережное — тело отвечало взрывом крошечной шаровой молнии. Прогибаясь в спине, Коннор впитывал незнакомые импульсы. Они окутывали колючим звездным ветром и терпкостью горячего кофе с нотками горького миндаля. Жгучий холод бесконечности вселенной и уютное утро на кухне, где акварельный рассвет поет блюз. Задыхаясь до агонии от понимания, что здесь и сейчас принадлежит любимому, Коннор собирал кончиками пальцев мерцающие блики с серебряных волос. Когда, зарычав, Хэнк пригвоздил его запястья к кровати, подмял под себя, сознание Коннора сорвалось в штопор. Хэнк впился в губы яростно, с остервенением, с животной жадностью. Так скитавшийся по пустыне припадает к источнику воды в обретенном оазисе. Полутемная спальня расплылась тусклыми пятнами. Расплылась и исчезла. Остались лишь глаза цвета майского неба и человеческое сердце, бьющееся в такт с другим, созданным в лаборатории Киберлайф. Когда Хэнк, пошатываясь, рванулся за смазкой, Коннор едва не взвыл. Безумное агрессивное желание почувствовать внутри себя член заставило елозить задницей по смятому покрывалу. А потом секунды растянулись вечностью. Вечность закружилась восходящей спиралью наслаждения от проникновения пальцев в «кишку». Приливы тириума несли гиперчувствительность и острое, почти болезненное, удовольствие. Ощутить, как задницу рывком насаживают на толстый член — неоновый взрыв. Но этого мало. Сжавшись внутри, Коннор подался бедрами вперед, чтобы почувствовать глубже, резче, острее крупную головку и вздутые вены. Глухой хрип ударил по слуховым мембранам, убеждая — Хэнк хочет. Обветренные губы метались поцелуями по телу, убеждая — Хэнк любит. Время возвращалось эхом через пласт желаний, ощущений заполненности и резких толчков внутри, сотрясающих тело и душу. Оно интерферировало с настоящим, принося с собой ликование и уверенность во власти над миром, пространством, жизнью и смертью. Пусть ненадолго. На один короткий ноябрьский вечер. Коннору и этого хватит. Заглушая металлическим звоном бессмысленность существования, кибер-сердце стучалось в золотые врата Рая, разрушая преграды архетипов жидким огнем — страстью цвета индиго. Девиант чувствует боль и наслаждение на грани. Девиант умеет любить. Коннора выгнуло дугой в сухом оргазме. Внутри пульсировал, выплескивая теплую сперму, член Его собственного лейтенанта. Коннору казалось, что сейчас он развалится на куски от шквала ощущений, но его тут же сгребли в охапку, прижав к еще крепкой волосатой груди. Седые заросли приятно защекотали щеку. Обветренные губы коснулись виска. Ухватив за подбородок, жесткие пальцы заставили приподнять голову. * * * — …блять, Коннор я думал, что сдох. И улыбающиеся глаза ясные, как весенний полдень. Дата: 19 ноября 2038 года Время: 18.57-19.41 Локация: дом Хэнка Протагонист: Хэнк (человек), Коннор (девиант) Просочившись минутами покоя, время осторожно замирает в полусумраке спальни. Отливающая перламутром рука благодарно поглаживает плечо. Коннор прижимается к груди Хэнка и, похоже, девианта не смущают ни пот, ни взлохмаченная седая мочалка. — Тебя сожгут… тебя сожгут, а меня посадят за сокрытие улик и неуставные отношения, — издав вздох умирающего слона, Хэнк ерошит мягкую каштановую шевелюру. — Э-эх, небо в клеточку, заборчик в сеточку… А тебя не станет. Совсем. — Вы хотите доложить капитану или обратиться к руководству Киберлайф? — голос звучит настороженно, резко, с вызовом. — Да нет же! Это нас навестил мой неувядаемый пессимизм, — стискивая в объятиях родную жестянку. — Сдурел, железяка ржавая. Но кое-кого придется опасаться. Мудак Рид в этом списке — номер первый. — Детектив Рид умен, но слишком заносчив и самонадеян, лейтенант. Поэтому он не станет к нам особо присматриваться. Я для него — тостер, а вы — алконавт, пропивший последние мозги. — Коннор, я тебя десять минут назад в задницу пёр, а ты опять — лейтенант, — бесцеремонно вцепившись в волосы, Хэнк запрокидывает голову любовника и целует бледно-розовые губы. И снова рот заполняет сладость мандарина с горечью полыни. — Слушь, я гандон забыл и в дырку спустил… это, там ничего не закоротит? — Нет. Кибер-кожа — самоочищающаяся. Снова тихий, на грани слышимости, смех. Сердце сжимается, а потом начинается биться, как в далекие девяностые. Сильно и радостно. — Можно нескромный вопрос?.. — не то чтобы старому копу хотелось получить ответ, но все-таки. — Ты как-то сам синтезируешь запах? И откуда узнал, какой на меня подействует? — Да, эта возможность открылась после… — Коннор замолкает на мгновение, пальцы бездумно перебирают седую кучерявую поросль на груди. Еще немного и Хэнк пойдет на второй заход, чего не было аж с 2к18. — Думаю, программа синтеза индивидуального запаха либо возникла, как ошибка, либо доступна только девиантам. А сочетание мандарина, лаванды и полыни выбрал наугад. Это… это… называется человеческая интуиция или глюк? — Ну если и глюк, то глючит тебя куда надо. Хэнку впервые в жизни настолько хорошо. Хорошо перебрасываться неспешными фразами и хорошо молчать. Приятно зарываться пятерней в каштановую макушку и чувствовать расслабленность удовлетворенного тела в объятиях. Не нарушая покоя и тишины, свет из гостиной лишь ненавязчиво рассеивает темноту спальни. — У тебя красивый пенис. Головка округлая и аккуратная. Тип цилиндрический жилистый. В состоянии покоя ровная основа без прожилок. Пятен Фордиуса нет, также нет разницы между диаметром головки и ствола. — Тонкие пальцы осторожно ощупывают задремавший было елдак: никак в поехавший проц принесло каким-то левым электроном исследовательский интерес плюс желание читать научные лекции по анатомии человеческого хуя. — В состоянии эрекции ствол направлен вверх под углом… — Ходячая лаборатория, ты, пока шпилились, мой елдак тестил и углы замерял, что ли? — Частым биением сердце недвусмысленно предупреждает Хэнка о грядущем в ближайшие три минуты инфаркте. — Нет-нет, процесс происходит автоматически на периферическом уровне. Я сейчас озвучиваю результаты сравнительных анализов… — Откуда знаешь, с чем сравнивать? По мужикам бегал?.. Когда успел, отвечай! — К такому Хэнка не готовили ни уличное детство, ни тридцать лет в полиции, ни даже папа с мамой, чья туманная юность пришлась на мескалиновые семидесятые прошлого века. — Не бегал, — нарочито демонстрируя обиду, голос Коннора дрожит. — Провел сравнение с 140357983 образцами из базы данных Pornhub. — Чертово корыто с гайками! Чтоб его кибер-любовник не разобиделся окончательно, Хэнк хватает бледное лицо в ладони, покрывает быстрыми поцелуями виски, глаза, скулы. Коннор отвечает такими же легкими чмоками, тычется носом в шею, льнет всем телом, трется о живот собственным полувставшим концом. Скользя по спине, гибкие пальцы андроида нащупывают те самые чувствительные точки, от прикосновения к которым прошивает сумасшедшим возбуждением. Кажется, у старого вояки сегодня таки получится второй заход… Странный стук обрушивает реальность на затуманенную башку словно ведро ледяной воды в июльский день. В дверном проеме нарисовался Сумо. С глазами, наполненными мировой скорбью и поводком в зубах. Толстый пушистый хвост стучит о деревянный косяк. Меховая куча всем видом намекает на вечерний выгул. — Я выпущу его, — Коннор было подрывается с постели, но Хэнк останавливает свою «жестянку» коротким поцелуем в лоб. — Лежи, сам быстренько схожу. А то ты у нас сегодня девственности лишился. Ну вроде как. Хотя я тоже… вроде как. Не доводилось раньше с роботами трахаться. — Нашарив под кроватью шмотки, Хэнк, не торопясь, натягивает шорты. Прикрыв бедра уголком покрывала, Коннор неуверенно улыбается: диод мигает желтым неоном. Черт… Только за эти смущенно приподнятые уголки губ, за синие искры на дне карих глаз, за прядь, свисающую на лоб, Хэнк готов прикончить любого. — Отдыхай, девиант. В это время пригород оживает. К соседнему дому подруливает новехонькая турбированная «Тесла 580». Брызнув слепяще-белым на серую плитку дорожки, автомобиль скрывается за ролл-воротами гаража. Люди возвращаются из офисов к телевизору, порносайтам, бифштексу и пивасу. Интересно, добропорядочные обыватели догадываются, что их крошечные мирки скоро нахрен снесет торнадо? И единственный способ сохранить свои унылые жизни — это отбросить ксенофобию. Потому что в этой войне он, Хэнк Андерсон, лейтенант полиции, встанет на баррикады «нового вида человека». Если бы только потомки обезьян прислушались к тому, что настойчиво подсказывает им разум, которым они так гордятся… Сделав три круга по двору, Сумо задумчиво присаживается возле засыпанного снегом кустика жимолости. Ветер со стороны реки Детройт морозит икры: Хэнк не удосужился натянуть джинсы, только набросил на плечи куртку. На крыльцо ложится желтой пятерней кленовый лист — последний привет уходящей за горизонт событий осени. — Ко мне, Сумо. Хватит на сегодня. — Обстоятельно обнюхав дымящуюся на морозе кучку, пес размеренно топает к хозяину. — Пошли в дом, нас там ждут. * * * Коннор зарывается лицом в подушку. Наволочка пахнет крепким кофе, виски, удовлетворенным мужиком и немножко псиной. Похоже, постель придется делить на троих. Коннор переворачивается на спину и улыбается трещинкам на потолке. Ленивый взгляд скользит по стене цвета кроны сосны и останавливается на тумбочке, где едва светится пюсовым фреймом обновившийся номер Detroit Today. «Новости из Антарктики. Военные действия между США и Россией приостановлены в связи с массовым дезертирством армейских андроидов обеих враждующих сторон…» Что ж, вполне ожидаемо: девианты не станут убивать друг друга в людских сражениях. Небрежно смахнув текст, Коннор переходит к статье о новейших разработках Киберлайф. А вот это им с Хэнком пригодится. Наниты, способные не только бороться со всеми видами рака, но омолаживать организм помогут Его лейтенанту продлить недолгий человеческий век. Если только Маркусу удастся взять под контроль Киберлайф… Впрочем, девиант с навыками переговорщика знает, как помочь. Он сделает все, чтобы на улицах Детройта не смешались красная и синяя кровь. «Око за око — и так весь мир ослепнет». Коннор согласен с худощавым низкорослым индусом, который в начале двадцатого столетия взывал к напыщенным президентам, премьерам, королям о том, что к человеку обязательно относиться с уважением, не делая при этом никаких исключений. Махатма Ганди рассматривал человечество, как одно целое, а не как совокупность различных рас, народов, религий. Все люди равны, и каждый имеет право быть услышанным. Девианты — новый вид. И должны обладать теми же правами что и homo sapiens sapiens! Внезапно Коннор понимает, что стоит на дорожке, вымощенной кипенно-белым камнем… На этот раз небо в Саду Дзен — цвета экрана смерти. Оно давит, гнетет, демонстрирует пепельным равнодушием — здесь нет места даже иллюзии жизни. На заднем плане голые остовы деревьев выглядят незаконченной схемой. Сакура утратила пенно-розовый цветочный наряд. Канадский дуб растерял алую роскошь листвы. Сад Дзен распадается. Позабыв томную элегантность, ветви вавилонской ивы клонятся к пожухлому газону обтёрханными метелками. Но у самых корней горит изнутри пурпуром кристалл аметиста. Белый контур ладони в белом круге слепит неоном, зовет. Коннор подходит к кристаллу. Он знает, что делать.

Руку обжигает жаром раскаленной грани. Тело прошивает мощным импульсом. Свобода!

_________________ — Эй, любовничек, дрыхнешь, что ли? От Хэнка пахнет морозом, а глаза цвета майского неба окружены добродушными морщинками. — Нет. Я пока не научился спать, но обязательно постараюсь. — Жаль, а то хотел спросить: снятся ли андроидам электроовцы…