Bleu Noir

— Выходи за меня, — срывается с губ отчаянная просьба, улетая в темное предрассветное небо густым облачком пара.       Маринетт смотрит напарнику в глаза, читая в них отражение собственного безрадостного будущего. Такой взгляд — полный сомнения, обреченности и молчаливой покорности перед своей судьбой — она лицезрит в зеркале уже столько времени, что и забыла, когда там еще теплилась надежда. Да, раньше она надеялась, что вся ее жизнь, после инфаркта отца, окажется просто дурным сном.       А реальность была такова — папы больше не было. Была куча долгов за лечение, заложенная пекарня — дело всей жизни ее отца, — сдавшая мать, которая даже уснуть не могла без снотворного. Маринетт и сама сидела на успокоительном, потому что ее мама не выдерживала всех испытаний, выпавших на долю их семьи. Пришлось быть сильной ради нее, пришлось стать Ледибаг и в своей обычной жизни. Но она устала. Больше не было сил и желания бегать по всем инстанциям, бороться за пекарню, отстаивать то, что оставил им в «наследство» Том Дюпен. В конце концов, прожить они могли и без пекарни. У них был дом, они были друг у друга, как-нибудь бы справились.       Так думала Маринетт до того, как узнала, что мать заложила еще и их квартиру, чтобы расплатиться с частью долгов. Они впервые тогда так крупно поссорились, и Маринетт убежала из дома, превратилась в Ледибаг в первом попавшемся на пути переулке, нисколько не заботясь о том, увидит ли ее кто-нибудь. На душе было так гадко, так плохо! Отчаяние сдавило внутренности. Что теперь делать? Как жить?       В ту ночь, бредя в одиночестве по крышам Парижа, Маринетт думала о многом; в голове всплывали отчаянные идеи: снять маску за деньги, продать собственную невинность. Она даже всерьез рассуждала, за чью невинность дадут больше: Маринетт Дюпен-Чен или Ледибаг. Доведенный до крайней точки человек вообще на многое способен. Маринетт на собственной шкуре испытала, как несправедлив, как страшен бывает мир и как сложно в нем выживать. Счастье не вечно — оно лишь бабочка-однодневка: взмахнет крылышками и улетит высоко к солнцу, чтобы сгореть в его беспощадных лучах. Но купаться в его теплом свете для бабочки — самая наивысшая благодать. Ради этого можно и умереть.       Маринетт была одна. Не у кого было просить помощи, поддержки. Не у кого было выплакаться вдоволь на плече и бессмысленно кричать о несправедливости мира. Как… почему их с матерью горе не закончилось на смерти отца? Почему это повлекло за собой так много бед, с которыми две женщины не могли справиться сами?       У Маринетт больше не было сил плакать; не было их и на то, чтобы закричать, выпуская весь скопившийся негатив, как советовали психологи; говорили, что будет легче. Может, так оно и было. Иногда Маринетт казалось, что она задыхается, и еще немного — она забьется в темный угол и тихо там сдохнет. Тогда будет ей наконец высшее счастье — сбежать от всех проблем. Но это как-то не по-геройски. Даже не по-людски. Вот и оставалось стискивать зубы и заставлять себя просыпаться по утрам, чтобы снова начинать бег в поисках работы, бег от одной бюрократической конторы к другой.       Маринетт устала, у Маринетт больше не было сил. Поэтому, почувствовав прикосновение знакомых когтистых рук к своим плечам, она не стала сопротивляться, когда те притянули ее в объятия, а голова напарника опустилась ей на плечо. — Постой, пожалуйста… давай постоим так, немного… — Нуар просил, буквально умолял подарить ему это чувство нужности, не отталкивать его сейчас.       Маринетт дала ему пару минут, а потом развернулась, заключая его в ответное объятие.       Так и повелось, что, становясь Ледибаг, она сбегала от своих проблем. Эта иллюзия, этот обман, что, надевая пятнистую маску, она становилась другим человеком, был подобен лекарству измученной душе. Не больна ли она? Может, это первые предпосылки к тяжелому психическому расстройству? Возможно. А может, проблемы начались куда раньше? В конце концов, столько лет врать всем вокруг, вести двойную жизнь, рисковать собой, защищая Париж — та еще работенка.       Но сейчас эта ложь стала ее спасением, единственной отдушиной во всем этом мраке, в который превратилась ее жизнь. И у нее был Нуар. Кажется, жизнь у напарника тоже не клеилась. — Есть вещи, которые от нас не зависят, — говорил он ей. — С ними можно только смириться.       Он перестал походить на того Кота, которого Маринетт знала столько лет, который был ей роднее и ближе всех на свете. Это было так странно — любить человека, о жизни которого ты не знаешь ничего, даже имени, даже то, как он выглядит. Но Маринетт было все равно. Она поняла, что любит Нуара, где-то около полугода назад, когда ее жизнь еще была счастливой.       Адриан был перевернутой страницей уже давно, когда Сабина обратила внимание, что у взрослой дочери-выпускницы все еще висят плакаты с этим мальчиком-одноклассником. У матери и дочери состоялся серьезный разговор, в котором Сабина постаралась мягко объяснить, что только в сказке принц женится на Золушке, а султан отдает свою дочь за нищего. В реальной жизни все решают деньги и связи, а у их семьи этого нет, так что Маринетт с Адрианом ничего не светит. Просто нужно забыть.       Просто в жизни есть вещи, с которыми нужно смириться.       И Маринетт забыла, Маринетт смирилась. Не сразу, конечно, но ведь наступает такой период, когда резко переосмысливается вся жизнь? Она столько лет любила Адриана, а он за все это время не подал ни единого намека, что ее чувства могут быть взаимны. Тогда, может, хватит жить в грезах? Пора бы повзрослеть?       А потом с ней случилось это — она влюбилась в своего напарника. Вот только эта любовь отличалась от той, что была у нее к Адриану. При Нуаре она не заикалась, не краснела; любить его было легко и приятно. Это было похоже на глоток свежего воздуха в жаркий день. Но парой они стать так и не успели — Нуар замкнулся в себе, а у Маринетт заболел отец, так что стало не до любви. Они виделись все реже, и когда виделись, почти не разговаривали. Если было время, то просто гуляли по крышам, крепко держась за руки, и им хватало этой молчаливой поддержки, ощущения руки в руке.       Однако в конечном итоге и этого стало мало. Пустота внутри разрасталась, начинала поглощать и затягивать. — Выходи за меня, — прозвучало с мольбой, как последняя попытка изменить хоть что-то в жизни, сделать хоть раз что-то для себя — то, что принесет долгожданный покой и, может быть, сделает жизнь хоть немножечко счастливее.       Маринетт понимала, что эта просьба сорвалась необдуманно, как последняя попытка найти гармонию внутри. У Нуара не было кольца, он не вставал перед ней на колени, но держал за плечи, ощутимо впиваясь когтями в плоть, и смотрел на нее с таким отчаянием, что было невыносимо узнавать в отражении его глаз себя.       Нуар смотрел на нее так, будто от ее ответа зависела его жизнь. — Я выйду, — выдохнула Маринетт, прикрывая глаза, потому что больше не было сил читать в нем столь знакомые чувства. — Я сделаю все, что ты захочешь. Только не оставляй меня…       Тогда впервые она почувствовала на своих губах прикосновение чужих. Их поцелуй был отчаянный, полный надежды, что, может быть, теперь в их жизнях изменится хоть что-то. И это «что-то» станет тем самым, чего они оба так отчаянно желали.

***

      В своей жизни Адриан Агрест усвоил одну важную вещь. Это было непреложным законом, золотым правилом мироздания: за черной полосой всегда наступает белая. Так было всю его жизнь. Например, после смерти матери судьба свела его с Плаггом, подарив ему не только суперсилу, но и надежного друга, компаньона и наставника в одном лице. Невзирая на отстраненность и холодность отца и даже показное безразличие, Адриан завел верных друзей и влюбился в лучшую девушку, какую только можно было себе представить.       Но сейчас, когда его вынуждали жениться на Хлое Буржуа, белой полосы все не виднелось. Адриан все ждал, когда же наступит это «хорошее», но дожидаться, кажется, было нечего.       А во всем виновата Хлоя. Сделала какие-то компрометирующие снимки Габриэля: то ли он оказался с кем-то не тем, то ли выходил откуда-то, где быть ему было вовсе не нужно. За молчание Буржуа потребовала свадьбы с его единственным сыном. Правда, пообещала все блага, связанные с ее фамилией, в качестве наследства. Габриэль уступил; правда, забыл спросить мнение сына на этот счет. — Ты можешь спать с кем хочешь! — рявкнул на Адриана всегда спокойный Габриэль, когда тот безуспешно пытался доказать отцу, что он не может жениться на Хлое. — Но твоей женой станет Хлоя Буржуа.       Отец никогда не спрашивал. Он привык распоряжаться жизнью сына, как ему заблагорассудится. Лучше бы вместо ребенка он завел парочку диванных собачек и научил тех приносить ему газету и тапки. Мог бы даже назвать одну из них Адрианом. И не было бы тогда всей это аллегории, потому что именно такой комнатной зверушкой Адриан себя и ощущал: бесправной и тупой, не понимающей, куда несет его жизнь и почему он позволяет все это делать с собой.       Потом все закрутилось, подготовка к свадьбе шла мимо него — даже на фотосессии, где он был в костюме жениха, а Хлоя — невесты, он просто выполнял команды фотографа. Он всегда привык его слушать. Вроде как эти фото пойдут не только в их семейный альбом, но и еще в какой-то журнал — Адриан не слишком вдавался в подробности. Он просто хотел, чтобы все это поскорее закончилось, неважно уже, с каким итогом.       На самом деле он уступил воле отца, прекрасно понимая, что Хлоя действительно может уничтожить все, над чем всю жизнь трудился Габриэль. Конечно же, как примерный сын, Адриан не мог этого допустить — и снова жертвовал своим счастьем. Он привык так делать. Но ему придется связать свою жизнь с человеком, которого он не любил, который после всего был ему глубоко омерзителен. А самое главное, он даже не представлял, как ему теперь превращаться в Кота Нуара. Он и раньше убегал из-под бдительного ока отца с трудом. Как это теперь делать с супругой, которая наверняка глаз с него не спустит? Да, это действительно станет самой большой его жертвой.       Во время собственных терзаний он как-то не заострял внимания даже на своей Леди, хотя определенно чувствовал, что она нуждается в поддержке. Он давал ей это настолько, насколько мог: брал ее за руку, и они гуляли по Парижу, иногда даже спускаясь на землю; ходили по мостовым; сидели под деревьями в сквере за Нотр-Дамом.       Адриан не спрашивал, что так гнетет его Леди, а она ни о чем не спрашивала его. Только однажды они обмолвились о том, что реальная жизнь бывает не так проста, как хотелось бы, и их ипостаси супергероев бывают единственным спасением. — Выходи за меня, — попросил он свою Леди за неделю до свадьбы с Хлоей. Он видел, как Ледибаг удивленно взглянула на него, но потом он прочел понимание. Кажется, она испытывала то же самое: в ее глазах он видел отражение собственных невысказанных чувств и мольбы спасти ее, спрятать от мира и всех его проблем. Он бы спрятал, закрыл бы ее собой, как делал много раз до этого. Но он больше не мог. Теперь его реальная личность навсегда должна быть закрыта от нее. Он любил ее, любил свою Леди так сильно, что иногда удивлялся сам себе, как вообще можно любить кого-то так самозабвенно, так искренне. И ему было стыдно, когда она ответила согласием; стыдно потому, что ему нечего было ей предложить, кроме своего истерзанного сердца. — Я так хочу разделить свою жизнь с тобой. Свою реальную жизнь, — беря ее лицо в ладони и глядя ей в глаза, признался Адриан. Он боялся увидеть на ее лице отторжение; боялся, что она оттолкнет его, не пожелав больше никогда видеть. Он бы понял, но не пережил. Однако Леди смотрела на него с пониманием и, кажется, нисколько его не осуждала. — Я знаю, — тихо ответила она, накрывая его пальцы своими ладонями, — я тоже. Но мы не можем. Наши маски — наше спасение и наша жизнь. Я тоже хочу быть с тобой, но не могу… прости меня. Если ты принимаешь меня без имени, без прошлого, принимаешь, как образ — я согласна быть твоей. — Ты не образ, — почти в ужасе от того, что его Леди могла так думать, быстро возразил Адриан. Он приподнял ее голову, наклонился к ней сам, покрывая открытые участки кожи ее лица быстрыми поцелуями. — Я люблю тебя — не важно, знаю ли я твое имя, о твоем прошлом, я все равно буду любить только тебя.       Откровенность была странной, непривычной. Она оставляла осадок, горькое послевкусие, и хотелось то ли смеяться, то ли плакать. Адриан так и не разобрался в чувствах, накрывших его с головой в тот момент, когда любимая женщина ответила согласием.       Они расстались, договорившись встретиться на следующую ночь и обсудить детали их «брака». Им обоим стоило обдумать, что произошло, понять вообще, как три слова перевернули их жизни и нужно ли им это.       Но стоило Адриану увидеть ее глаза следующим вечером, прочитать в них решимость и желание идти до конца, он понял, что никогда и ни за что не отпустит ее. Пусть они будут знать друг друга только как Ледибаг и Кот Нуар, он сделает все, чтобы она была счастлива.       Желание связать их жизни в одну, конечно, было прекрасным, но требовало решения определенных вопросов. Сейчас Адриан жалел, что не вникал в свои реальные предсвадебные хлопоты, но к счастью, Ледибаг быстро сориентировалась. Она попросила его договориться, чтобы их поженили ночью, без лишних ушей и глаз. Сама же сказала, что найдет свидетелей — тех, кто сможет сохранить их тайну.       Все регистрационные конторы были давно закрыты, но на глаза попался небольшой костел, и решение пойти туда пришло как-то само. Конечно, святой отец удивился, увидев супергероя Парижа, и решил, что тот просто пришел исповедаться. Но услышав о реальной причине появления, падре удивился еще больше.       К счастью, он согласился поженить их. Кольца у Адриана были — он купил их сегодня утром сразу по открытию ювелирного. Еще прикупил к ним пару цепочек. Они обсудили это с Ледибаг вчера — носить свидетельства их союза поверх костюма невозможно, а в реальной жизни они не имеют друг к другу никакого отношения. Поэтому решили носить кольца где-то, где их никто не увидит. Купить к кольцам цепочки пришло к Адриану как-то внезапно. Он еще не обсуждал этого с Леди, но скорее всего, она не будет против такого решения. Но сегодня он наденет кольцо ей на палец и назовет ее своей.       Ледибаг появилась спустя полчаса, но пришла не обычным способом, а приехала на машине. На знакомой машине.       Какая ирония. Она привезла его друга с его женой. Друга, у которого Адриан не так давно был шафером на свадьбе, и вот теперь Нино приехал сюда, чтобы быть его свидетелем.       Это было странно. Слишком сюрреалистично, чтобы поверить в реальность происходящего. Адриан слышал слова падре будто сквозь гул. Он только ощущал руку Леди в своей; смотрел в ее лицо, когда она уверенно надевала на его палец простенькое серебряное кольцо; чувствовал, как дрожали его руки, когда он делал то же самое. — Я клянусь любить тебя, — произнес Кот слова клятвы. Люди месяцами думали над такими речами; его же лилась легко. Он даже не задумывался о том, что хотел сказать — просто говорил, смотря Леди прямо в глаза и крепко держа ее за руки, уверенный в каждом своем слове. — Клянусь любить всю свою жизнь только тебя одну. Я хочу разделить с тобой все твои горести, радости так, если бы они были моими собственными. Я клянусь, что сделаю все, чтобы ты была счастлива.       Его сердце в тот момент билось в груди как сумасшедшее. Впервые он делал то, что хотел сам. Все, что происходило сейчас — его выбор и его решение. Адриан был уверен в каждом своем слове и в каждом обещании. Разве мог он, будучи подростком, мечтать об этом моменте — что в реальности будет держать Ледибаг за руки, смотреть на нее с такой нежностью прямо в глаза и ощущать, как ее пальцы сильнее стискивают его в волнении. Но все было правдой, не фантазией, не сном. Они действительно стояли друг напротив друга и клялись друг другу в любви. — Мое сердце и моя жизнь отныне и навсегда — твои, — произнесла Ледибаг свою клятву. В этом коротком признании Адриан видел свой свет и свою погибель. Как он хотел сорвать с себя маску, рассказать ей, ничего не утаивая, а потом уехать с ней куда-нибудь далеко-далеко, забыв обо всем и всех. Но он понимал, что не мог, не имел права бросить свою семью. Каким бы ни был бесчувственным его отец, Адриан понимал, что Габриэль любил его по-своему и хотел для сына только лучшего — просто обстоятельства сложились сейчас не в его пользу. Возможно, Габриэль действительно видел свои перспективы от брака с Хлоей; надеялся, что ее связи помогут Адриану в будущем, когда он возглавит компанию вместо него.       Как знать… Сегодня, сейчас, Адриан хотел забыть о том, кто он. Он хотел быть только Котом Нуаром — ведь любимая рядом, и только что она подарила ему свое сердце, стала его женой.       Когда падре объявил об окончании службы, Адриан притянул Леди к себе, с огромной нежностью взяв ее лицо в ладони и оставив короткий поцелуй на ее губах. Ледибаг смущенно улыбнулась, и Адриан увидел, что ее глаза сияли. — Это… так неожиданно, — сказала Алья, когда все они вышли на улицу. Алья была беременна, правда, теплое пальто успешно прятало хоть и маленький, но уже вполне округлившийся живот. Нино держал жену за руку, обведя новоявленную семью супергероев странным взглядом.       Алья не делала снимков, не снимала их церемонию на камеру, как и просила Ледибаг. Маринетт хотелось, чтобы обо всем, что произошло сегодня, знали только они четверо.       Адриан пожал Нино руку, стараясь не думать о том, что увидит его буквально через несколько дней на своей второй свадьбе. Правда, друг не одарит его такой знакомой улыбкой, не пожелает со всей искренностью счастья и не хлопнет так ободряюще по плечу. Он будет только сочувственно смотреть на него, отводить взгляд и желать терпения — но не счастья.       Сегодня же Адриан Агрест ощущал себя самым счастливым человеком, держа свою Леди — свою любимую жену — за руку, и он с трудом пытался поверить в реальность происходящего.       Больше всего он боялся, что огромное счастье, которое вдруг свалилось на него, окажется всего лишь реалистичным сном.