Странности дружбы

Дождь шел уже три дня. Саката плелся по кварталу Кабуки, не разбирая дороги и направления. Его белое кимоно промокло насквозь, черная рубашка, липшая к телу, холодила кожу. Волосы намокли и вьющимися сосульками спадали на лицо, струйки воды скатывались с них и чертили дорожки по лбу, носу и скулам. Его сапоги с высоким голенищем давно не спасали от дождя, в них хлюпала вода. Дождь окутал город плотным саваном, и все, что попадало под него, становилось серым и безжизненным. В такую погоду люди предпочитали сидеть в тепле своих домов. На улицах время будто остановилось, только шум дождя и холод говорили о том, что мир еще жив. Настроение Гинтоки оставляло желать лучшего, внутренняя тревога и беспокойство выдернули его из тепла дома, заставили бродить по грязному городу, размытым дорогам, по переулкам на которых лужи разливались словно озера. Саката остановился перед очередной лужей, замер в нерешительности перед покрытой рябью поверхностью, в которой отражалось бурое, тяжелое небо. Что-то внутри него всколыхнулось, пробежало волной по телу, обхватило тугим кольцом запястья и вцепилось ледяной рукой в горло. Тело его перестало повиноваться, не было сил сделать хоть шаг, не было сил выдавить хоть звук. В его голове вспыхнуло, яркой молнией, осознание, того почему его мучает тревога, почему он бродит в одиночестве и что-то ищет. Те невозможно далекие и полузабытые дни медленно, словно плёнка в старом проекторе, прокручивались перед его глазами, напоминая о незаживших ранах, о сломанных мечах. Точно такой же дождь бил тогда в лицо, точно такие же лужи устилали землю. Только тогда была война, рахитичный лес вблизи мелкой деревеньки и цель его блужданий под этим невыносимым мрачным небом. Тогда зарождалась невыносимая душевная боль, которую Гинтоки не хотел понимать и принимать, пытался ее заглушать надеждой. Он помнил, как сейчас, что остановился не в силах выносить оглушающую тишину вокруг; мерный шум дождя, уже настолько приевшийся, что едва слышный; стук его бьющегося сердца. Он помнил, как ком подступил к горлу, сжимая спазмами связки, не позволяя выдавить и звука. - Кацура! – он помнил, что услышал свой голос, разносившийся по окрестности, перебивающий шум дождя. Это был вопль отчаяния. Саката увидел себя, стоящего в красной воде. Увидел свое лицо, искаженное болью. Прочитал свои мысли полные отрицания. Мысли, полные понимания, что не хочет этой войны, не хочет больше терять друзей и товарищей. Он слишком дорожит своими друзьями, что готов отдать за них жизнь, но не готов, чтобы они отдавали свои. Не хочет больше видеть этих треклятых аманто, с их кровью нечеловеческих оттенков. Он разглядел в своем сердце Белого демона, отбирающего слишком много сил. Так много, что скоро его не чем будет кормить. - Как же Шинске кормит своего черного зверя? - Саката тогда еще не знал, как и Такасуги, наверное, что черный зверь питается только душами тех, кого убил, а как только некого будет убивать, он сожрет душу своего хозяина.