порядок

I don’t want to belong when I feel like I’ve chosen to be someone I’ve stolen Джесси делает очередную затяжку, отсчитывает очередное кольцо дыма и очередной, так навязчиво напрашивающийся уже который месяц, вывод. Вывод, который тебе озвучит любой первоклассник на пятую же секунду после вопроса; который будет копошиться в твоей голове, как помойный червь, пока ты не соизволишь либо смириться с ним, либо — наконец-то, господи Боже! — избавиться от него же. Уолтер Уайт — конченный на всю голову мудак. И настолько, насколько Джесси в приципе способен понимать и использовать метафоры и литературные сравнения, он осознает, что ему следовало бы избавиться от этого червяка еще давно. Уолтер всегда любил тишину. Он бы, кажется, продал все свои девять жизней (у ублюдка их точно не меньше — с такой дотошной обсессивной любовью удача каждый раз находит специально для него самый удачный слот), если бы это подарило ему возможность навсегда остаться в тишине, наедине с самим собой. Единственным человеком, которому он никогда не лгал, никогда не придумывал тупых, банальных оправданий. Единственным человеком, который, возможно, ненавидит его чуть меньше, чем все остальные. За исключением, конечно, местных торчков, для которых великий Хайзенберг — царь, Бог и новое воплощение самого Христа, только в чуть более извращенной (реалистичной) версии реалий двадцать первого века. Джесси не переносит тишину. Не переносит настолько, что в который раз устраивает вечеринку, которая должна бы длиться одну ночь, но, как обычно, затянется на несколько дней. Просто потому, что без ста двадцати децибел, бьющей по мозгам музыки из сабвуфера, пьяной, изрядно ширнувшейся, ничего не соображающей (кроме, возможно, того, как за пять секунд нюхнуть очередную дорожку, не отрываясь от хаотичного махания руками, типа, зацените, как умею двигаться под кислотный клубняк) толпы он чувствует, что у него есть только два варианта. И оба из них включают в себя тошнотворный, никем не прошенный, самоанализ и — обязательно — дуло пистолета у себя во рту. Не около виска: мало ли дернется рука. Снова. Если для Уолтера единственный человек, с которым он может быть собой — это он сам, то для Джесси он сам — это единственный человек, наедине с которым он оставаться не может, не хочет, не будет, ни за что, блять, на свете. Двенадцать шагов, принятие себя — Пинкман прекрасно осознает, что это работает в любом, в абсолютно каждом, мать его, случае, но только если где-то корочке твоей автобиографии не написано «тот самый бывший торчок, который умудрился просрать свою и так просранную жизнь». Если неспособное защитить себя силой животное видит малейший признак опасности — оно убегает. Если Джесси Пинкман видит малейший признак того, что сейчас он останется один на один со своими мыслями — он действует. Какая разница, что из бесконечного множества тупых и бесполезных поступков это будет: очередная вечеринка с кучей торчков и вероятность спалиться ближайшей патрульной машине в качестве подарка, второсортный клуб, где в помещении воняет кровью, рвотой, всевозможными выделениями и попытками уборщиков по-быстрому отмыть это, или не менее банальная попытка закинуться метом в одно лицо. Сойдет все: ровно до тех пор, пока Джесси не нужно выходить из своего «нихуя-не-знаю-у-меня-все-отлично» состояния, все будет хорошо. По крайней мере, для того, чтобы стабильно варить, не вызывать (очередных) подозрений у Гаса и не захотеть застрелить прямо на рабочем месте сначала Уолтера, а потом и себя. Джесси принимает тот факт, что Джейн больше нет. Ну, как принимает: сначала садится на крыльцо, как полнейший мудак, мол, гляньте, насколько потрясенно-потерянная у меня рожа, а потом просто в полнейшем ступоре ждет, пока добрый дядюшка (которому, к слову, всадить пулю тебе в висок не составит ни малейшего труда) Майк все подчистит, доложит Солу и даст дружеское напутствие в стиле «даже, блять, не думай там обосраться на допросе». Джесси принимает тот факт, что он, по сути, ничем не лучше своего учителя, которому так резко приспичило выпустить все свои старые обиды, комплексы и амбиции, накопленные за пятьдесят лет жизни, в наркобизнес — принимает, но искажает под всевозможным углом, потому что в противном случае — Пинкман уверен абсолютно точно — он в ту же секунду ощутит, как от осознания у него сломается хребет, а все остальное резко перестанет иметь какой-либо смысл. Никакая я, блять, не рыба-еж, мистер Уайт. И уж тем более не «плохой парень». Обыкновенный торчок, которого так удобно было бы поиметь всем, кому не лень, ведь какая нахрен разница — у парня вместо мозгов уже давно одна наркота, йо! Пинкман не знает, что делать дальше, но зато знает другое: все будет в порядке, пока он в состоянии вот так вот сидеть, прислонившись к сабвуферу, схватившись дрожащими уже не первый час за голову, проговаривая, как какую-то вечернюю мантру, слова (конечно же, сказанные Уолтером) в стиле «это не моя вина, это не моя вина». Не то чтобы они помогают — отвлекают от гнетущей тишины, которая, наверное, ждет уже битый месяц, когда же Джесси на секунду даст слабину и отвлечется, чтобы услышать то злосчастное — правдивое — «еще как твоя». Все отлично, пока ему не нужно прислушиваться к собственному разуму, пока у него есть, чем забить голову, пока у него есть возможность не думать ни о чем и просто плыть по течению, самоуверенно делая вид, что у него и в принципе нет ни моральных рамок, ни каких-либо принципов, ни в принципе какого-либо особых намерений, кроме как лечь на засранную чем только можно кровать и проспать работу на минуту, пятнадцать, час, два, полдня. И, Джесси знает, он был бы чересчур наивным, если бы решил, что Уолтер предоставит ему такую возможность. Ему гораздо проще полагаться на собственную безукоризненную (ха!) рациональность, придерживаться графика и трезвонить во все колокола при малейшем намеке на несоответствие его ожиданиям. После того случая с мухой Пинкману искренне хотелось, чтобы Уайт записался на прием к специалисту или начал пить какие-нибудь успокоительные — да что угодно, лишь бы песок у него в заднице не рассыпался после каждого его шага. После первого стука в дверь — предупредительного, как всегда — Джесси приоткрывает глаза на секунду, но лишь для того, чтобы с усталым вздохом закрыть и перевернуться на другой бок; после второго — «я снесу тебе дверь снова, если придется, даже не сомневайся» с нескрываемым раздражением откидывает одеяло на пол, рассеянно смотрит в потолок и пытается собрать остатки сознания вместе, мысленно прикидывая свои шансы спуститься и открыть дверь, не грохнувшись по пути в обморок. — Да иду я, блять! — когда дверь уже грозится превратиться в обыкновенную гору щепок, Пинкману не остается ничего, кроме как окончательно смириться с своей позицией в этой ситуации. Да что там — во всех. Уолтер выглядит точно так же, как и в последние недели — изнуренный, в мятой одежде, мешками под глазами, прибавивший себе еще десяток лет на внешний вид. Даже выражение лица у него какое-то странное и непонятное: то ли он вот-вот сорвется и наорет на тебя, то ли возьмет и расплачется, то ли истерично рассмеется, то ли просто позовет выпить в соседнем баре, как обычный друг-сосед в пятницу. Удивительно, как ему вообще удается продержаться на плаву со своей ложью так долго, если даже Джесси, который, как бы ни пытался, даже по телефону убедительно лгать не может, чего уж говорить о том, чтобы делать это в лицо, если по одним только глазам можно сказать, что Уайт — великий Хайзенберг — сейчас взведен как никогда — ты только потыкай его палочкой и посмотри на неестественно ненормальную реакцию. Джесси ждет того, чего ждет каждый раз и неизменно получает: очередной скандал, повезет, если без рукоприкладства, повезет, если лишь на несколько минут. Ждет примерно секунд десять, прежде чем раздраженно сделать первый шаг к неизбежному: — Если пришел выебываться на меня за этот бомжатник и напомнить, что я все такой же торчок и мудак, то давай побыстрее. Пинкман замечает, что на долю секунды у Уолтера все же дергается уголок губ — очевидно, не ожидал, что первое вызывающее слово будет принадлежать не ему. Определенно не ожидал, но продолжать почему-то все еще не спешит. — У тебя что там, сбой системы? — с нарастающей пульсирующей болью в висках и странно-покорным молчанием бывшего учителя Джесси понимает, что это один из тех редких моментов, когда ему позволено немного насладиться моментом, где он может воспользоваться любимой привычкой («рыба-еж!») и поязвить Уолтеру. Пока тот, конечно, не решит, что пора бы закругляться, и не заберет инициативу себе. Чего, в общем-то, не происходит. Уайт просто стоит, и стоит, и стоит, и стоит, словно бы пытается подобрать слова, но не может связать ничего воедино — словно бы ему было жаль, словно бы он хотел извиниться, словно бы ему не было просто насрать одну большую кучу. Джесси очень хочется добровольно сесть в эту мышеловку, расположиться поудобнее и наслаждаться очередной ложью, подсунутой его искаженным сознанием, пока Уолтер делает все, что хочет, лишь бы это было в его собственных интересах — пока он, Пинкман, так удобно и так кстати продолжает упиваться верой в «сотрудничество пятьдесят на пятьдесят». — Что? — не выносит, наконец, Джесси. Он отчаянно хочет, чтобы этот вопрос звучал как можно более непринужденно и грубо, но вместо этого одно-единственное слово, выдавленное с надломленностью в голосе, напоминает чуть ли не отчаянный возглас в стиле «какой еще способ ты на этот раз придумал, чтобы втоптать меня в говно?» Уолтер выглядит так, будто пришел не к порогу дома своего партнера, а на эшафот, мысленно пытаясь прикинуть, насколько болезненной будет казнь и успеет ли он вообще что-то почувствовать, прежде чем его голова с характерным звуком отлетит куда-нибудь — на растерзание толпе, быть может? — Ты в порядке? — он даже смотрит в пол, практически как пристыженный ученик, или загулявший муж, или напортачившая собака, но это мгновение длится недолго: Уолтер всегда пресекает (старается) любые моменты, где он ведет себя не так, как хотел бы, нерационально, алогично, называй как хочешь. — Ну, в плане, твоя программа двенадцати шагов, а твой дом… Потрясающая попытка, браво, даже детсадовец бы не повелся на это. Джесси молчит, пытаясь подавить желание отвести взгляд или просто закрыть дверь. — Ты в порядке, Джесси? — Уолтер повторяет вопрос, и на этот раз он уже не пялится, как нашкодивший пятиклассник, в пол, а смотрит Пинкману прямо в глаза без малейшей неуверенности в голосе, как если бы перед ним стоял не мистер Уайт, а тот самый Хайзенберг — важная фигура в наркобизнесе, а не просто бывший учитель химии, который с завидной самоуверенностью решил ввязаться в то, к чему никогда не был готов. Джесси отводит взгляд и делает небольшой шаг назад. Нет, блять, ни хрена подобного, я буквально недавно пришел к чуваку и засадил ему пулю в лоб, а теперь превратил свой дом в притон, лишь бы не вспоминать о вашем Гейле. Можете перефразировать вопрос, мистер Уайт? Если Пинкман не выпроводит бывшего учителя в ближайшую минуту, то определенно закончит тем, что разноется, как мудак, а Уолтеру придется стоять и говорить ему какую-нибудь хрень по типу «это не твоя вина, Джесси, повторяй за мной» просто потому, что другого выбора у него не будет. Прямо как было после смерти Джейн. — Порядок, — почти не вымученно выдавливает Джесси, умудряясь даже выдавить подобие усмешки. Абсолютно не убедительно. Сол бы, пожалуй, придумал пару остроумных шуточек и остылок на эту тему, но Уайт может лишь сдержанно кивнуть, мол, без проблем, оба сделаем вид, что ты не выглядишь так, будто сегодня же ночью попытаешься застрелиться. Он перебрасывается с Пинкманом парой дежурных фраз (так, для галочки), прежде чем попрощаться и уйти. Настолько бессмысленно, настолько не в стиле Уолтера Уайта, который так рьяно хочет убедить себя в том, что он мастер расчета, способный обойти Гаса, который всегда на десять шагов впереди, что у Джесси складывается впечатление, что его партнер на полном серьезе пришел сюда только для того, чтобы убедиться, что не найдет труп Пинкмана гниющим где-то в центре комнаты. Или не труп, а просто полуживую тушу, обколотую во всех местах сразу, что, впрочем, было бы равносильно предыдущему варианту. Джесси закрывает дверь, прижимается к ней спиной и медленно сползает на пол, только теперь начиная осознавать, что все это время у него так очевидно подкашивались ноги, а свободная рука как будто бы жила своей жизнью и успела словить приступ эпилепсии. Кажется, сегодня Джесси подрубит музыку на всю громкость, потратит вдвое больше бабла на наркоту, позовет втрое больше людей и пожалеет в сто раз сильнее о том, что вообще выходил из комнаты.