Глава 2
8 декабря 2018 г., 12:41
— Трудно не попасть, когда мишень — это ты сам. ©Pyrokinesis x Sted.d
21 октября 2011 года. Разбитый вчера телефон стоил мне часа сна, который я была вынуждена потратить на то, чтобы купить новый, но сама виновата. Главное, на рейс успела. Никогда не любила летать на самолетах. Я не боюсь, просто это очень скучно. Чёрт, а ведь во время тура это надо будет делать постоянно. Хотя, польза от перелетов, особенно долгих, всё же есть. У тебя появляется достаточно времени, чтобы подумать, разгрузить голову и расставить мысли по местам. Стоит начать с расписания. Сегодня 21 октября, вернуться в Берлин я планирую утром 4 ноября. Что касается отца, раньше своего дня рождения идти к нему я не собираюсь. У меня есть около 9 дней, чтобы по-новой насладиться Карлсруэ. Я люблю возвращаться в этот город. В нём есть что-то родное и дорогое мне, хоть тут и находится человек, которого я ненавижу больше всего на свете. — Что это? Я с интересом рассматриваю подарочную коробку. Что в ней такое тяжёлое? Мама с папой стоят напротив. — Открой, Алекс, — отец улыбался. — Да, давай, открывай. В коробке лежал фотоаппарат. Я только недавно начала увлекаться фотографией, но уже прочно заинтересовалась ей. — Это новая модель, её используют самые известные фотографы, — пояснила мне мама. Я кинулась обнимать своих родителей. — Спасибо! Я вас очень люблю! — Мы тебя тоже. — Счастливого дня рождения, Александра. Самолет слегка тряхнуло, это помогло мне вырваться из воспоминаний. Я не могла выкинуть их из головы, да и не хотела. Слишком дорожила. Хоть я и понимаю, что от того светлого образа папы ничего не осталось. А ведь когда-то у меня была семья. Счастливая, полноценная семья, которую я действительно любила. А сейчас? Отец заключен на пожизненный срок, а мама... мама заслужила счастья. Совесть всё еще немного грызла меня, от осознания, что я отвергла последнего близкого человека, но разум упорно твердил мне, что это было необходимо. Она должна жить своей жизнью, а не постоянно отвлекаться на мою. Весь парадокс в том, что я люблю жить. Да, возможно, это странно слышать от человека, который режет себя, боится прикосновений и далее по списку, но это так. Я люблю жизнь и, как сказал уже до этого Петер, суицидальных наклонностей у меня нет. Полноценная жизнь подразумевает собой избавление от психологических травм и именно с этим я должна справиться в одиночку. Никто другой не сможет помочь. 25 октября 2011 года. Карлсруэ, Германия. Я провела тут уже четыре дня, за которые успела снова посетить два замка: Готтесауэ и Карлсбург. Под посетить я конечно же имела в виду любоваться издалека, а не заходить внутрь. Лишнего общения мне в туре будет достаточно. Эти дни прошли достаточно однообразно, но меня всё устраивало. Сон, пробежки, чтение, рисование, просмотр фильма или сериала, вечерние прогулки и далее по списку. Сейчас я занималась рисованием. Я стала свидетелем очень трогательной сцены — воссоединение друзей после долгой разлуки. Эти искренние улыбки и долгие объятия я старалась передать на бумагу. Хоть я и не отличаюсь особой любовью к людям, эстетику и красоту момента оценить я могу, я же гребанный фотограф. Я почти закончила рисунок, когда зазвонил телефон. Звонок от Груббера. — Да, Петер, что-то случилось? — Нет, просто решил подкинуть тебе работы, чтобы не расслаблялась, — в голосе слышались веселые нотки. — Мне вчера звонили из Карлсруэ. 26, 27 и 28 октября тебе нужно будет провести фотосессию с малоизвестной, но подающей большие надежды, группой. — Зачем? Мне казалось, что ты стремился работать со знаменитостями. — Благотворительность, Элерт, благотворительность. — Реклама, — перефразировала я. — Разве это не одно и тоже, когда дело касается медийных личностей? Справедливо. — У меня вопрос. — Валяй. — С чего вы взяли, что я в Карлсруэ? В трубке послышался грустный вздох. — Потому что я смотрю на календарь, Алекс, и потому что мне не всё равно. Не проспи завтра. Петер сбросил трубку. 1 ноября 2011 года. Карлсруэ, Германия. Я до сих пор не понимаю, как относиться к своему дню рождения. Я больше рада, что родилась, чем нет, но... Иногда я думаю: возможно, было бы лучше, если бы я никогда не появлялась на свет? "У вас комплекс вины выжившего, Александра. Вы считаете себя виноватой во всем, но это не так. Не стоит волноваться, такое обычно быстро проходит." Не прошло. Такой синдром зачастую подразумевает под собой ложное чувство вины, когда выживший не мог повлиять на ход событий, но не понимает этого. Выживший на войне отказывается от заслуженной награды, потому что "не умер как все", то есть подвел своих товарищей. Водитель, в которого врезался другой пьяный водитель, считает, что в смерти 5 человек виноват именно он, ведь "я мог увидеть, что мужчина был в невменяемом состоянии" и далее по списку. В моем случае всё иначе - я действительно виновата. Мой отец убийца, мой отец слетел с катушек, мой отец сейчас отбывает пожизненное наказание. Из-за моего отца мама не могла долго прийти в себя. А я — его дочь, его наследство, причина всего этого, во мне течет его кровь. Этого я никогда не смогу изменить или забыть. Я хочу жить нормальной жизнью, но заслужила ли я её? Думая обо всём этом, в голову приходят интересные мысли. А, может, без тебя было бы лучше? Может, все эти люди были бы живы? Так как именно стоит мне вести себя 1 ноября? Мой день рождения - это праздник или траур по ушедшим людям? "И когда pядом pухнет изpаненный дpуг, И над пеpвой потеpей ты взвоешь, скоpбя, И когда ты без кожи останешься вдpуг, Оттого, что убили его, не тебя…"* Рука крепче сжала нож, нас ожидает долгая ночь. Прости меня, мама. Все, простите...***
— У вас час, — сказал охранник. Спасибо, а то я за восемь лет не выучила. Я выдохнула. Расслабься, Алекс, он просто делает свою работу. Наверное, стоит поподробнее рассказать, как тут вообще всё устроено. Свидания с родственниками разрешены только 2 раза в месяц и длятся не больше часа. Зал свиданий делится пополам большой стеклянной стеной, если это можно так назвать. С обеих сторон стоят столы со стульями и, чтобы посетители не смущали друг друга, эта стена делится на несколько окошечек. Я заняла место у стены. Слева от меня никто не сидел. — Здравствуй, Александра, — донесся до меня знакомый голос. Я вздрогнула. Слишком сильно ушла в себя, что не заметила его появления. Ему это не понравилось. — И какие же мысли занимали твою прекрасную голову, что ты не заметила родного отца? — спокоен, как и всегда. — Думала, какая прекрасная погода. Какой смысл ходить сюда, если не можешь лишний раз напомнить этому человеку, чего он лишился? А погода и правда была отличной, свежий морозный воздух напоминал, что зима близко, а солнце пыталось доказать обратное. — Не сомневаюсь. К сожалению, мне прогулки не положены. Какая жалость. — Как дела у пожизненно заключенных? — спросила я с саркастической улыбкой. — Отлично, — отец улыбнулся в ответ. Игра, кто кого быстрее выведет из себя, началась. Стоит говорить, что я всегда проигрываю, но каждый раз пытаюсь взять реванш? — Расскажешь последние новости? — Боюсь, мне нечего рассказать. Не особо слежу за ситуацией на планете. — Правда? Ну тогда я начну. Неделю назад сюда попал новый заключенный. Парень, Кай вроде, твой ровесник. Он получил два года за кражу и убийство по неосторожности. Его определили в мою камеру. К нему в камеру?! Он же всегда был один. — Все уши мне прожужжал, как он сожалеет о своем поступке, что, когда он выйдет отсюда, то уедет вместе со своей девушкой в Америку или куда-то там. Мечтает посмотреть весь мир. Отец не отводил от меня взгляда, а я терпеливо и опасливо ждала продолжения. Это не закончится хорошо. — Какая жалость, что он больше не может видеть. Пауза. Я сглотнула. — Представляешь, этим утром кто-то выколол ему глаза. Он рассказывал это таким монотонным голосом и с таким каменным лицом, будто ничего ужасного не произошло. — Зачем? — Я же сказал, паренёк постоянно говорил. Он мне надоел. Кто-то резко встал со стула, звук резанул по ушам и я вздрогнула, на секунду отводя взгляд вбок. — Не делай вид, что тебе его жаль, мы оба знаем, что это не так. — Мне его не жаль, — я говорила правду. Я не знала этого человека и не собиралась лицемерить, — но это не значит, что он заслужил этого. Отец закатил глаза, что делал очень редко. — Все вы надеетесь на красивый финал этой некрасивой жизни, но половина из вас сдохнет в канаве не дожив до 25. — сказал отец, красноречиво посмотрев на меня. — Я просто доказал ему это. — Спасибо, за очередную дозу оптимизма в моей жизни, но не надо так на меня смотреть, мне 26 исполнилось два дня назад. — Точно. Полагаю, ты не дождалась моей открытки. — Увы. Не сомневаюсь, я многое потеряла. Отец улыбнулся. — Ты никогда не отвечаешь на них. — Из головы постоянно вылетает. Мужчина вопросительно поднял бровь, как бы спрашивая "Серьёзно?" — Или у меня есть дела поважнее. Выбери вариант, который тебе больше нравится. — Дела? Например? Рисование, самобичевание? Отец продолжал улыбаться, но моя дерзость ему надоела. — Я совмещаю. Иногда. — Не сомневаюсь, — взгляд мужчины остановился на моих руках, — покажи. Порезы. Он говорил про порезы. Нет. Я не собиралась показывать их ему. Это то, что помогало и помогает мне справляться с эмоциями. Это слишком личное. Но можно ли употреблять такую формулировку, в отношении человека, который тебя изнасиловал? Особенно, если это твой отец. — Нет. — Нет? — удивился он. — Нет, — уверенно повторила я. Напряжение, исходившее от меня, можно было резать ножом, но отец был спокоен. Сколько себя помню, он только один раз повысил на меня голос и никогда не занимался рукоприкладством. Ему просто не надо было. Один взгляд - и ты не можешь сдвинуться с места. До конца сопротивляться этому я так и не научилась И это было проблемой. Во время разговора он никогда не отводит взгляда, смотрит прямо в глаза. Это ломает, заставляет чувствовать себя неуютно, будто ты в ловушке без шанса выбраться. — Ранимая творческая натура, понимаю. Нихрена ты не понимаешь. Я хотела ответить ему, но он не дал. — Скажи, Александра, тебе снятся кошмары? Я недоуменно посмотрела на него. Слишком резкая смена темы. — Я думаю, да. Даже не так, я уверен, что да. И уверен, что каждый раз они разные. Иногда тебе снится та прекрасная ночь, — меня передёрнуло от интонации, с которой он сказал это. — Но чаще всего тебе снятся они, верно? Я молчала, он и сам всё знал. — Да, — довольно протянул он, — они тебе снятся. А малышка Кэт чаще всего, да? Казалось, если я еще сильнее сожму челюсть, то зубы начнут крошиться. — Сложно жить с осознанием, что по твоей вине мертво столько людей, верно? Верно. — Это не только моя вина. В том, что ты оказался на голову долбанутым, я не виновата. Мужчина рассмеялся. — Справедливо, однако меня кошмары не мучают. Кто бы сомневался. — Но оставим рефлексию профессионалам. Как дела на работе? — спросил он, снова резко сменив тему. Это бесило меня, то, как он переводил разговор в непринужденное русло, после того, как ломал мою психику секунду назад. — Гораздо интереснее, чем тебе здесь. Круг общения приятнее и палкой за непослушание не бьёт никто. Хотя, ты, наверное, уже забыл это чувство. Появилось стремление задеть его в ответ. Просто детское желание дать сдачи. Вот только я уже давно не ребёнок и человек, сидящий напротив меня, гораздо сильнее. Человек, который уже давно забыл, что такое чувствовать боль, в любом её проявлении, потому что именно он был тем, кто причинял её. — Дочь, неужели я задел те... — Дочь, почему ты плачешь, я сделал тебе больно? — в глазах неподдельное удивление, соседствующее с безумием. Взгляд, который всегда будет сниться в кошмарах 14-летней девочки. — Не. Называй. Меня. Так, — перебила его я. Заткнись, заткнись, заткнись! Мужчина усмехнулся, но в его глазах я увидела злость, даже ярость. Отец ненавидел, когда ему перечили. Вообще странно, что он постоянно терпит меня в начале разговора. — Забавная собачка, пытается огрызаться, лаять, но стоит её напугать, как она тут же забьётся в углу, тихо скуля. Отец поддался вперед, а я приложила максимальные усилия, чтобы не дернуться. Стекло между нами уничтожало иллюзию безопасности, а не создавало её, как должно было. Мне не страшно. Я не жертва. Я не... — Тебе кажется, что ты выросла, Алекс, стала сильнее, но в глубине души, ты всё та же 14 летняя девочка. Моя девочка, хотя, признаю, что сейчас ты мне нравишься даже больше. У меня перехватило дыхание. — Папа, что происходит? Ты меня пугаешь. — Не нужно бояться, Александра. Папочка не сделает тебе больно. Разве что чуть-чуть, — безумный оскал, вместо улыбки. Триггер. Нужно уходить. — Спасибо за интереснейший диалог, — я резко встала из-за стола, руки тряслись. — До встречи, Алекс! Приход.... Конец фразы я не услышала, двери за моей спиной закрылись. — Вы быстро, — сказал мне водитель. Я назвала ему адрес гостиницы и попросила ехать побыстрее. Всю оставшуюся дорогу я смотрела в окно и пыталась успокоиться.***
Я не помню, как оказалась в гостинице, как расплачивалась с таксистом, как попала к себе в номер. Сознание вернулось ко мне, когда ваза с цветами с полетела в стену. Да, я люблю кидать вещи в стену. Посещение отца всегда заканчивается именно так — приступами. Они характеризуются тем, что я чувствую слишком много эмоций: гнев, отчаяние, обиду, апатию, вину, жалость. Хочется одновременно кричать, сломать всё вокруг или убежать от себя, но так же сесть тихо в углу и начать плакать. Звучит, как ничего серьёзного, но это не так. Эмоции и чувства переполняют тебя, мешают сделать вдох и сосредоточиться хоть на чём-то, мысли путаются и хочется только одного — позволить эмоциям выйти наружу. Это разрушает и уничтожает. — Простите, — в дверь осторожно постучали, — у вас всё нормально? Мы слышали шум. — Всё отлично, случайно уронила стул. — Но... — Всё нормально, — жестче повторила я. — Да, конечно, простите. Послышались шаги, работник отеля ушел. Снова будут коситься, когда буду сдавать ключи. И почему меня всё еще пускают сюда? Ах да — деньги. Но мы отвлеклись. Если сравнивать приступы восьмилетней давности и сейчас, то они немного изменились. Они не стали легче, вовсе нет, просто теперь я знаю, как с этим справляться. Мой отец — не единственная причина таких эмоциональных всплесков, поэтому иногда я даже не успеваю отчистить нож, например, от масла. На самом деле, я думаю, что мазохисты — самые счастливые люди на земле. Они любят боль - то единственное, что никогда не исчезнет и никогда не закончится. Боль, только боль, всегда будет с тобой. Таких людей называют психически нездоровыми, но разве они не единственные, кто видят всю эстетику человеческого тела? Я не причисляю себя к этой группе людей, ведь я причиняю себе боль не потому что мне это нравится, а потому что это необходимость. Есть нечто извращенно прекрасное в боли, это сложно отрицать. Она способна не только доставлять страдания. Боль способна прояснить твой разум, она помогает тебе справляться с эмоциями. Они выходят через порезы или ожоги. Ради такого стоит терпеть. Мои шрамы ужасны, я не отрицаю это. Я ненавижу их, но не могу отказаться. Капли крови, вытекающие из свежих порезов, в них отражается весь мир, реальный мир. От мыслей меня отвлек пикнувший телефон. Сообщение от незнакомого номера, но содержание легко давало понять, кто это. "С прошедшим днем рождения, дочь." И тут меня накрыло. Голову заполнили самые неприятные и страшные воспоминания: крики, мольбы от помощи. — Это всё из-за тебя! — отец впервые повышает голос, — Я не хотел! Ты заставила меня! Я понимала, что на самом деле никто не кричит, но мне казалось, что я сейчас оглохну. Руки прижались к ушам, я упала на колени — ноги больше не держали. И снова провал в памяти. В следующую секунду у меня в руке оказалось лезвие, но как я брала его, я не помню. Не помню, как встала и дошла до сумки, не помню, как оказалась в ванной. Но сейчас это и не имеет значения. Секунда и на предплечье появляется новая рана. Потом ещё одна, ещё и ещё. Лезвие легко разрезает кожу, новые порезы открываются, а кровь быстро засыхает и неприятно стягивает кожу. Воздух пропитывается противным металлическим запахом. Боль невыносима, но продолжаю. Мне нужно это, это моё спасение. Мысли более менее приходят в порядок только когда всё предплечье исполосовано длинными, но не слишком глубокими порезами, а на полу появилась маленькая лужица крови. Я больше не слышу криков, только собственные всхлипы. И в гробовой тишине гостиничного номера они кажутся ещё более оглушающими. И всё, что у меня сейчас есть это окровавленное лезвие, изрезанная рука и огромная ненависть к себе. Но я привыкла.
Примечания:
*Высоцкий, "Баллада о борьбе"
В следующей части будет много Раммов, честно.
