Во мраке Тени

       Глубокий вдох. Выдох. Воздух казался отравленным, жег изнутри, терзал легкие, как зверь свою добычу. Хотелось кричать от тоски, крушить всё, что попадается под руку в бессильной попытке исправить нынешнее положение дел. Если бы ключ к свободе был спрятан в очередной вычурной статуэтке, Эльгарнан бы без сомнений разбил её на миллионы кусочков.        — Я… — он сделал многозначительную паузу, которая раньше заставляла слуг трястись от страха, угадывая, что у него на уме. Сейчас эту паузу могли оценить лишь стены. — Бог Мести. Первенец Солнца. Сильнейший из элвен…        Его лицо на портрете, который был одним из немногих переживших долгие века и скверный вкус изображенного, словно смеялось, стоило Эльгарнану отвести взгляд. И каждый раз, когда мнимый раскатистый хохот или тихое хихиканье касались ушей эвануриса, тот начинал дышать глубже и чаще. Ярость в его душе, как птица, билась в невидимый барьер, стараясь найти выход.        Практически все зеркала были завешены плотной тканью, белой, как снег, но почти черной по краям от грязи. Несли материю к нему в покои явно в спешке и через грязный двор, подметая ею все дорожки. За такое стоило казнить.        Кое-где на ткани мелькал вышитый золотистой нитью узор, изображающий галлу, что заставило лишний раз вспомнить очередного «приемного» эвануриса в их божественной семье. Произносить её имя было сейчас особенно противно. Андруил никогда не умела выбирать себе достойную пару, но сказать что-то, что могло бы оскорбить выбор, сделанный дражайшей сестрой, означало навлечь на себя гнев одной из самых безумных женщин.        Мысли, подобные червякам, обосновавшимся в свежем яблоке, отказывались покидать его разум. Готовый поклясться на крови, что Гиланнайн предала их, Эльгарнан соединял все причины и следствия в единой картине и в очередной раз обрывал поток рассуждений, понимая, что зашел в тупик.        Ему было ясно одно: Матерь Галл делила ложе не только с Андруил, но и грела порой по ночам этого вшивого пса, не достойного своего имени элвена. Слухи, подобно ядовитым змеям расползавшиеся по городам среди знатных семейств, обсуждал весь двор, но яд слов не мог пробить крепкую броню любви и привязанности, которые Великая Охотница испытывала к своей спутнице.        Склонив голову, Эльгарнан вспомнил, какой манящей казалась идея стравить между собой Андруил и Фен’Харела. Амбиции сестры казались огромными, а Волк просто вызывал раздражение. Сейчас ничего не поменялось.        Эльгарнан поднял взгляд и посмотрел в окно, за которым яркими всполохами бушевала магическая буря, злясь и бесчинствуя из-за того, что у неё отобрали часть сущности.        Ныне всё вокруг подвергалось искажению: духи надежды, витавшие в воздухе около рабских клеток, взмывали вверх, желая преодолеть барьер, но вскоре стремительно падали вниз, впервые осознав, что такое отчаяние; мощные вековые деревья начинали желтеть слишком стремительно, сбрасывая на уставшую почву листву… Мир пропитался страхом.        Время текло слишком медленно. Здесь не было ночи, прохладной и манящей своей темнотой, а день, ранее согревавший солнечными лучами, тянулся бесконечно долго, укутанный в плотную дымку тумана.        Мастерства Джуна не хватило на то, чтобы создать механизм, определяющий время по магическим потокам. Силейз пыталась поддержать мужа, помочь советом, защитить от вспышек гнева, которые стали вечными спутниками Эльгарнана на семейных собраниях. Удалось ей только последнее. Впавший в немилость Джун стал чаще запираться в своей мастерской, и ещё один стул опустел. Грусть одолевала Силейз до тех пор, пока та не подобрала ключ к комнате мужа и не смогла снова принимать участие в его экспериментах, как верная соратница и желанная муза.        Вернувшись спустя какое-то время, она с гордостью заявила: они смогли установить, что прошло порядком двух недель. Лицо Силейз было озарено улыбкой, глаза, горящие радостью и азартом, пытались поймать взгляды других эванурисов, которые те упрямо прятали. Она не осознала их тоски, как те не поняли её восторга.        Две недели.        Когда они только попали сюда, то их переполняла уверенность в том, что это шутка. Глупая, затянувшаяся шутка, одна из тех, какими их порой раздражали шуты на приемах, чтобы затем корчиться от боли в языках огня. Эльгарнан закрыл глаза от удовольствия — чудное воспоминание о пытках над глупцами согревало его изнутри и словно обжигало, стоило представить этого отвратительного, трусливого лжеца, что сбежал от честного боя, которого, в конечном счете, ждала та же участь.        Он попытался представить, как исказится лицо Фен’Харела, когда Первенец Солнца, Бог Мести доберется до него, как будет кричать проклятый Волк, как будут плакать завороженные лживыми обещаниями рабы. Можно ли придумать лучшую мелодию?        Там не будет твоей любимой Митал, Фен’Харел. Никто не заступится за тебя, никто не спасет тебя. Единственное создание, которое могло бы ускорить твою кончину, избавив от мук, кормит собой червей в безымянной могиле. Митал…        Ему было жаль убивать её. Но лишь первые несколько часов, когда он только услышал этот чудовищный план, сорвавшийся с губ Андруил. На смену сожалению пришла заинтересованность. Убить эвануриса сложно, но слишком заманчиво, и как прекрасно было бы ощущение от выполненной задачи.        Стоило отдать должное Андруил. Как метко, как быстро она настроила его против жены и возлюбленной. Последние десятки лет их отношения покрывались сухой коркой обыденности. Страсть превратилась в раздражительность, а редкие минуты, которые удавалось выкроить в бесконечном потоке дел, уже встречались не с воодушевлением, а с равнодушием.        Он чаще проводил ночи в компании наложниц, а дни в дикой охоте со своей сестрой, убивая стрелами рабов, которым обещали свободу, если те смогут убежать. Только от его лука никто не мог скрыться.        Она всё больше времени проводила в компании Фен’Харела, порой подолгу гостя в одном из волчьих убежищ –Тарасил’ан те’лас. Именно этот факт Андруил применила в качестве самого главного аргумента, разбившего уверенность Эльгарнана в пух и прах.        Острее лишения власти Эльгарнан ощущал лишь то, что он него будто откололи часть. И разбили её на миллионы кусочков. Черты Митал не покидали воображение, когда глаза его закрывались в попытке найти спокойствие во сне.        Эльгарнан сделал глубокий вдох, пытаясь отвлечься от мыслей и рисуя в голове будущую месть Фен’Харелу, но вместо гримасы боли на лице мятежника он увидел ухмылку. Ту отвратительную улыбочку, которую выдал надменный Волк, когда запер их в этой жалкой пародии на Арлатан.        «Вы больше никогда не почувствуете солнечных лучей на коже. За все ваши преступления вы будете вечно гнить во тьме».        Сердце учащенно забилось, запрыгало внутри, шептало: «Найди выход. Разрушь это место».        Эльгарнан вскочил и торопливо зашагал по комнате, нарезая круги. Ладони его, совсем недавно вспомнившие, что такое царапины и ссадины, сжимались в кулаки. Зубы скрежетали. Он остановился на мгновение, чтобы схватить очередную безделушку и со всей силы бросить её в сторону Элувиана. Осколки разлетелись по полу, усыпав пестрый ковер фрагментами ещё одного утраченного произведения искусства.        Ошалевшими глазами Эльгарнан посмотрел на магическое зеркало. Одна царапина на поверхности могла стоить ему свободы. Он подбежал к Элувиану и рухнул на колени. В кожу впились кусочки стекла и камня, но боли Эльгарнан не ощутил. Ощупывая зеркало, рассматривая его под углом, сдувая пылинки, он пытался определить, каких жертв ему могла стоить эта вспышка.        Тяжелый вдох. Выдох. Раньше страха не было. Ни на минуту это подлое чувство не завладевало им. Взгляд пытался пробраться сквозь мутные тени, всё ещё мелькающие в Элувиане. В какое-то мгновение показалось, что он увидел очертание живого существа.        — Назови своего хозяина, раб, — закричал Бог Мести со всей силы, вскочив и вцепившись руками в раму Элувиана, — назови, кому ты служишь!        Силуэт исчез, словно и не было. Возможно, что его действительно не существовало, а сознание Эльгарна пыталась выдать желаемое за действительное. Он прислонился лбом к зеркалу, затряс руками, которые будто вросли в Элувиан, красные пятна разрастались на коленях. Не моргая, Эльгарнан кричал, а эхо слов разносилось по покоям:        — Вернись, ублюдок, и освободи меня! Я твой хозяин! Я твой бог! — он жадно дышал через рот, пока слюна стекала по подбородку. — Я Эльгарнан!!!        В бессилии он снова рухнул на колени и опустил голову. Свобода была так близко. Но его сторонники придут за ним. Сторонники… Эльгарнан осекся. Его собственность, его имущество, его рабы, те, кто родился в кандалах и жил в цепях, кто не знает, каково быть свободным, кто боится бескрайних пространств мира, кто хочет быть ведомым… Именно они придут за ним, освободят и вновь посадят на трон.        Рабы никогда не перестанут быть рабами. Я нужен им.        Губы Эльгарнана зашевелились в попытке сложить несколько слов.        — Во… ды… — хриплая пародия на его величавый и глубокий голос донеслась до ушей.        А ведь Андруил говорила, что крики в пустоту никогда не доведут до добра.