Во мраке Тени

       Мокрые тёмные волосы неровными прядями спадали на лицо, прилипали к щекам, будто продолжая узор валласлина, и без того сильно разросшегося по коже девушки. На подбородке ещё виднелись части клейма, нанесённого Диртаменом. Тусклый знак его власти, который нельзя было стереть или смыть, сейчас закрывал более ярким слоем валласлин Эльгарнана.        Девушка старалась сдержать рыдания, но в тишине зала каждый шёпот был громче, каждая слеза тяжелее. Платье, порванное и грязное, не могло скрыть синяков и ушибов на тонких ногах. Коленки предательски тряслись, как и пальцы, которыми она нервно перебирала звенья цепей от оков, покрывшихся ржавчиной и крепко сжимавших хрупкие руки.        — Ты знаешь, кто я, дитя? — Митал старалась говорить как можно спокойнее, но годы, проведённые в залах правосудия, взяли своё — вопрос вышел суровым и требовательным. Ответа не было. Лишь сильнее затряслись колени и громче стали всхлипы.        Стражники с опаской переглядывались, гадая, в какую же минуту терпение их госпожи лопнет точно натянутая струна. В глубине своей души они верили в её справедливость, краем глаза видели её заботу о других, но животный страх преследовал весь Арлатан уже несколько долгих месяцев, пробирая до самых костей самых дерзких и своенравных рабов и элвен, самых верных сподвижников и друзей.        Каждую ночь сотрясали замки эванурисов кровавые пиршества. Безумие, как яд, расползалось в их сознании, требовало крови и власти, подчинения и страха. Знатные семейства, предавая одного господина, бежали к другому, желая спасти свой род и богатство, укрепить славу в веках, сразу встав на сторону победителя. Но не было им спасения. Жестоко карая ренегатов, эванурисы продолжали погружаться в пьянящее и поглощающее безрассудство. Медленно переходя от рабов на свободных элвен, они желали подчинить оставшуюся часть непокорённых, нанести на их лица свои валласлины, захватить чужих слуг, заклеймив их более сильной магической меткой.        Тишина усиливала нервное напряжение. Воздуха отчаянно не хватало, несмотря на то, что позолоченные окна были распахнуты, а прохладный ветер ласково гулял по залу. Часть жрецов смотрели в пол, мысленно подсчитывая, сколько времени осталось до того, как сознание оставит их. Изумрудные одежды, плотная ткань которых выделяла жречество среди слуг Митал, сейчас душили и сковывали тело, казались изощрённым способом пыток.        Один из жрецов качнулся и зашагал вперёд. Кто-то из элвен попробовал схватить его за ткань мантии, но безуспешно. Каждый новый шаг, сделанный им, заставлял глаза стражников расширяться, а руки — крепче сжимать длинные и прочные копья. Убить? Или оставить жизнь? Может, схватить? Промедление стоило дорого, как и чрезмерная поспешность.        Митал сощурила глаза, но молчала. Лишь свечи на стенах замигали, а длинное алое платье стало казаться кровавым.        Ещё мгновение — и жрец крепко схватил девушку за плечо, зашипев, словно змея:        — Не смей оскорблять нашу госпожу своим невежественным молчанием, паршивка, — он собирался продолжить, но кожей ощутил, как острыми иглами впился в него взгляд Митал, какой яростью блестели глаза эвануриса. И отступил. Сердце его забилось быстро и громко, он было попятился назад, надеясь быстро спрятаться в толпе жрецов. Те, словно очнувшись от долгого сна, сжали свои ряды, закрыв несчастному путь к спасению.        — Прости, Нумин…        — Ты же знаешь …        — …поймёшь меня …        — Меня ждут дети… Я не могу…        Шёпот десятка голосов закружился в воздухе, подобно листве в саду, но хоть часть фраз и долетела до ушей жреца, ни одна не коснулась сердца. Продолжая пятиться назад и встречая давление своих собратьев, он ощутил, как несколько рук со всей силы оттолкнули его. Жрец пошатнулся, запутавшись в собственных одеждах, и, упав на колени, заговорил тонким голосом, от которого у всех присутствующих защемило в сердце:        — П-простите меня… Ваш раб и верный слуга… Прощения… — он медленно полз вперёд, взгляд заволокла пелена слёз. Жизнь, короткая по меркам элвен, пробегала перед глазами. Стража в стороне прикидывала, сколько силы потребуется, чтобы оттащить труп бедняги, и кому выпадет эта честь. Ветер меж тем ласково гулял по залу.        Митал ощущала, как сжимается всё внутри. Каждая искра ужаса в глазах её слуг, каждый страх их вгрызался в душу, оставляя маленькие кровоточащие раны. Некогда и она была подвластна желанию власти и славы, будучи моложе и глупее. Долгие века пыталась Митал взрастить ростки справедливости в душах своих сыновей и мужа, воззвать к разуму своих золовок. Андруил отвечала ей презрительной улыбкой, смешком за спиной, Силейз встречала равнодушным молчанием, полностью поглощённая вниманием мужа и огромной толпы последователей, тянущихся к силе. Фалон’Дин и Диртамен, подобно всем юным сердцам, вспыхивали яростью каждый раз, когда материнская рука показывала им дорогу, не столь привлекательную для них. Эльгарнан, разделявший ранее все её убеждения, теперь сбегал всякий раз, когда Митал заводила разговор, и пусть пока он подвержен влиянию своей жены, но все понимали, что ненадолго.        Спокойно встречавшие её слуги теперь падали наземь всякий раз, когда делали что-то не так. И молили о пощаде. День за днём. Она устала считать, сколько таких жрецов, по чьим лицам разрастается ветвистый узор её валласлина, ползали на коленях. Митал сделала знак рукой, приказывая своим слугам немедленно покинуть помещение. Чужие глаза не должны увидеть лишних эмоций на её лице.        — Госпожа, что прикажете делать со жрецом? — стражник склонил голову, страшась слов, которые могли слететь с губ эвануриса. Жрец меж тем ползал по полу, рыдая и ожидая приговора.        — Его язык сыграл с ним плохую шутку… Но сердцем он понял свою ошибку, совершенную сегодня. И больше этого не должно повториться.        — Нам казнить его, госпожа? — голос стражника предательски дрожал.        — Если вы казните его, то он более не сможет служить мне. Если лишите языка, то его речи никогда больше не вразумят заплутавших. Справедливость не должна быть безмолвной. Я прощаю его дерзость, но только сегодня, — она сделала ещё один знак рукой, приказывая страже помочь жрецу встать. Не веря в собственную удачу, тот повис на их руках, как полотно, закреплённое гвоздями.        — А девушка? Нам стоит позвать жрецов Бога Мести, госпожа? — не поднимая головы, элвен продолжал задавать вопросы. Митал ощутила, как в голосе её слуги стало больше уверенности.        — Всё, принадлежащее моему мужу, принадлежит и мне. А всё, что по праву моё, и его тоже. Посему девушка служит и мне. Считаешь ли ты, что мне нужны жрецы храма Халамширал, которые помогут разобраться в этом вопросе? — её голос, стальной, бесстрастный, обдавал холодом всех, кто не успел уйти и кто только вышел за массивные двери.        Тёмноволосая элвен продолжала всхлипывать, поправляя рукой волосы. Можно было заметить, что кончик её уха отсутствует: то ли отрезан, то ли откушен. Спокойствие стражника, которое совсем недавно вернулось к нему, снова испарилось, уступив место лёгкой дрожи.        — Нет, госпожа. Вы мудрее… и справедливее всех… в мире, — он посмотрел исподлобья, ожидая знака рукой, мысленно восхваляя Митал, её красоту и ум. Его напарник, элвен глупый и недалёкий, рассказал утром, что эванурисы научились читать всё, что проносится в голове. Он принял это на веру.        — Тогда я попрошу оставить нас, — ещё один знак рукой и ещё одна минута, прежде чем в тишине зала осталась только Митал и дрожащая элвен с валласлином, разделявшим её симпатичное лицо на две половинки: свет и тьму.        Эльгарнана всегда привлекали такие большие глаза цвета бескрайних волн, тонкие губы, тёмные волосы, что были словно ночь. Сначала он тянулся к таким элвен, проводил с ними томные вечера, Митал знала об этом и принимала. Потом стал коллекционировать их среди своих рабов с таким горящим в глазах азартом, что матери нередко пытались изменить цвет волос дочерей, а девушки постарше навсегда прощались с кудрями, срезая их под корень. Долгим этапом были переговоры о покупке или обмене таких элвен у других эванурисов.        Нередко наутро девушек находили обезображенными, истекающими кровью, чаще — мёртвыми. Эта элвен была жива. Пока.        — Так ты знаешь, кто я, дитя? — Митал снова внимательно посмотрела на девушку.        — Да… Великая Защитница, я… — слова оборвались всхлипом, ознаменовавшим собой новые рыдания, сдавливающие лёгкие. Ей не хватило смелости попросить защиты, но призыв о помощи, читавшийся в глазах, не ушёл от Митал. И ярким светом загорелось желание помочь девушке. Скорее всего, потому, что это была первая элвен из огромной череды черноволосых красавиц, которую Митал увидела живой после ночи с Эльгарнаном, и стремление к жизни в её глазах ещё не погасло. Великая Защитница подошла к ней тихо и медленно, коснулась пальцами её плеча с осторожностью и боязнью, что лишнее движение может навредить и навсегда погасить огонёк во взгляде. Молчание снова воцарилось в зале. Куда более тяжелое. Даже ветер исчез, прекратив играться с полотнами на стенах и салфетками на столах, спадающими до самого пола.        — Ты должна спастись, слышишь меня? — Митал зашептала, показалось, что в голосе её снова промелькнуло то тепло, которое когда-то успокаивало маленького Фалон’Дина, страшащегося мрака ночи. Сейчас никто не поверил бы в это. Даже он сам. — Слышишь?        Девушка впервые посмотрела прямо на Митал. Во взгляде читалось сомнение, волнение… Удивление. И даже какая-то часть любопытства промелькнула, быстро исчезнув в синеве её глаз. Она украдкой ущипнула себя за руку. Это был не сон.        Тени в элувиане, словно подгоняемые кем-то невидимым, сильнее замерцали, становясь то светлее, то темнее.        — Я знаю, что ты наблюдаешь, Фэн’Харел, — слова слетали с губ Митал, наполненные чувствами и эмоциями, прежде скрываемыми за стальной маской беспристрастного слуги справедливости. Тени разрастались, принимая форму силуэта, мутного и непонятного, но явно принадлежащего элвен, высокому и статному.        — Ты разрешила мне, Митал, — голос был искажён и тих, но казалось, что вся печаль сейчас заключена в нем.        — Я знаю, — она взяла девушку за руку и подвела её ближе к возвышающемуся до самого потолка зеркалу. Цепи на ногах элвен позвякивали всякий раз, как та спотыкалась от волнения. Митал продолжила. — Ты говорил, что хочешь защитить их. Ей найдётся место?        Силуэт в зеркале становился чётче, являя их взору одного из самых странных и неоднозначных богов. Глаза Фэн’Харела смотрели на девушку, пристально вглядываясь в ржавые звенья оков. Душа её не понимала, стоит ли бояться, вспоминая все те страшные слухи, что распускали жрецы храмов.        «У него множество глаз и нет божественного облика, присущего нашим повелителям и повелительницам. Увидите, что обращается он, покрывается шерстью, жёсткой и чёрной, что сама бездна, бегите. Ибо нет страшнее и кровожаднее Ужасного Волка, что разгрызает своих жертв и рабов. Рабов, которых никто не видит лишь потому, что судьба их печальна, а жизнь коротка. Их бессмертные души он поглощает на завтрак и запивает алой кровью из тел».        Однако убегать не хотелось.        Фэн’Харел, облачённый в доспехи, которые легко было спутать с доспехами обычной стражи — куда более дешёвые и грубые, чем повседневные одеяния эванурисов, с длинными волосами, похожими на толстые шерстяные нити, почему-то располагал к себе. А может, у неё просто не было иного выхода.        «Если умру, пусть это будет быстро».        Рука Ужасного Волка, прежде спрятанная за спиной, потянулась сквозь магическую пелену элувиана, словно разорвав огромное расстояние, разделявшее дворцы.        — Разумеется, — ответил он, когда пальцы девушки, до сих пор пребывавшей в некотором оцепенении, наконец коснулись его ладони. Фэн’Харел потянул её руку к себе, словно приглашая прикоснуться к магии, не доступной обычным элвен. — Ты ведь знаешь, что так продолжаться не может.        — Знаю, — тихо произнесла Митал, когда очертания двух тел растворились в элувиане.