Beholder: свет науки

      Какой бы тяжёлой ни была в нашей стране жизнь, на моё счастливое детство никто не покушался. Да было трудно заучивать многотомные сочинения нашего Мудрого Вождя, да приходилось едва ли не выживать на приграничной с трущобой территории. Но мы были более свободны и независимы, чем наши родители, и мы наслаждались всеми благами которыми государство нас соизволило обеспечить.       Чёрт возьми, может это покажется странным, но солнце тогда светило ярче, а каждую весну на асфальте пробивались ростки деревьев, зелёные такие! А ещё была у меня была кампания из таких же мальчишек, чьи семьи находились примерно в таком же положении, что и наша. И мы умели находить применение любому мусору, что нам удавалось найти и никто нас не мог ни в чём обвинить, ну почти никто.       По соседству жила одна бабка, никто уже не помнил как её по паспорту, но мы её звали, естественно в своём кругу, просто — старуха Куклуша; на редкость противная была бабка, детей ненавидела, по её словам мы, видите ли, были слишком шумными. Но с годами я начал понимать, так она могла докатиться до жизни такой, вполне возможно, что в раннем возрасте она попала на зону по какому-то липовому обвинению и просидела там, всеми забытая, до самой старости (власть до прихода Вождя, позиционировала себя как гуманитарную, а потому не расстреливала людей, а сажала на максимум). А нас молодых и весёлых считала похитителями своей молодости, завидовала короче.       К сожалению, как на самом деле было дело я наверно уже не узнаю. Но сама Куклуша любила отравлять нам жизнь всеми возможными способами, в основном донося о каждом нашем действии нашим родителям. Мы конечно изворачивались всеми возможными способами, чтобы любое наше действие считалось всего лишь репетицией взрослой жизни под чутким руководством Вождя и нам всё сходило с рук.       Но тогда я узнал страшную правду, что ничто не может длиться вечно, а хорошее долго. Это случилось, видать проклятия бабки Куклуши таки возымели силу, когда мне исполнилось шестнадцать лет. Я вернулся домой довольно поздно, но в этот раз на кухне сидел отец, который в это время обычно готовиться ко сну. Он позвал меня к себе и я послушался. А потом он часа два распинался о том что я уже взрослый, что мне пора бы уже взрослеть и устроиться на работу, он предложил два варианта (тогда ещё можно было выбрать куда пойти): в шахту или на лесопилку «Счастливые вкусы».       Когда-то давно, ещё в младших классах нас возили на экскурсию в шахтёрский посёлок. И вроде всё было как положено, почитаемая, высокооплачиваемая, востребованная и уважаемая профессия, вот только экскурсовод чего-то недоговаривала. Мне удалось незаметно отбиться от основной группы и спросить первого попавшегося мне на глаза шахтёра. И в тот день он мне, можно сказать, жизнь спас: он рассказал всё то, что экскурсоводы никогда не рассказывают посетителям, что шахтёр это фактически приговор, если год проработал в шахте и выжил, то уже не сможешь работать нигде, кроме как в шахте, даже отучиться в университете не получиться, мозги соображать не будут, совсем. И что каждый день в шахте приходиться выживать, а ночью видеть тяжёлые и давящие сны, которые сдавливают сознание, подобно рушащемуся туннелю. А платят там хорошо, но ради этого надо пахать по шестнадцать часов кряду и без выходных.       В тот день мне повезло ещё сильнее, мне удалось нагнать свою группу и никто не заметил моего отсутствия, что безусловно спасло и меня и того шахтёра от ненужных вопросов. Что касается лесопилки, то там обстановка была, как я выяснил, не лучше. Поговаривают, что там разрабатывали гипнотический прибор, зомбирующий работников, заставляя их работать почти задаром, отсылая жалкий остаток от зарплаты семьям рабочих.       Весь вечер я уговаривал отца, приводил все правды и неправды какие у меня были, но он и мама были единогласны: ты идёшь работать, поработаешь, от работы ещё никто не умирал, а потом поступишь в университет, ничего страшного, с нами наш Вождь, а выбирать тебе всего неделю, не выберешь — выберем мы! Это была самая чёрная туча на ясном небе моего детства, которое вот вот должно было оборваться вместе с робкими надеждами на хоть какое-то будущее. Я даже не знал куда деться, документов (для побега из дома) мне тогда ещё не полагалось по возрасту, а без них смыться легально было нереально.       Казалось, что моя жизнь кончена. Но меня спасло то, что в те дни Вальверде активизировало свою деятельность в наших широтах, а значит появилась возможность попасть на фронт. Я отправился в местный военкомат (они были рады любому шестнадцатилетнему добровольцу) и зарегистрировался там. Через день мне пришло оповещение, что меня берут, я собрал все свои документы, необходимую одежду и отправился на фронт. Конечно жизнь на фронте была совсем не такой радужной, как нам вещало Министерство информации, но, по крайней мере, моя жизнь не закончилась в шахте.       Когда я вернулся после службы, та шахта, в которую меня должны были определить уже год как обвалилась, а единственная лесопилка на всю округу, «Счастливые вкусы», закрылась по причине того, что пилить, кроме мозгов министерских чиновников, стало нечего.       Именно об этом я думал, когда читал более подробно дело Якова Манишка, у него было всё, что надо для хорошей жизни: жена, сын, приличная работа, достижения в области химии, но теперь… боюсь, что когда он вернётся домой ничего из этого уже не будет, возможно не сразу.       Жаль что я не могу ему ничем помочь, или хотя бы пообщаться с ним, ведь нередко из разговоров можно узнать, как помочь тому или иному человеку. Ведь когда человек в полном отчаянии, не видит никаких перспектив и выкладывает больше чем можно, то появляются небольшие зацепки, с помощью которых безвыходное положение становиться не таким безвыходным и безрадостным.       Ладно надо отправить запись, а ещё вернуть барабан на склад. А вот и остальные заключённые подъехали с работы. Благо Крис в этот раз не заставил себя долго ждать, я вышел на улицу, и, пока помощники разводили заключённых по камерам, ко мне навстечу вышел из машины Крис:       — Ну что Джейк, возвращаешь, а то мне Захария уже звонил по поводу всего этого?       — Да конечно, держи! — сказал я, — а вообще, если бы ты был менее торопливым, то мог бы передать мне накладную и я бы спокойно съездил и отвёз сам.       — Не получиться, там теперь новый инспектор на КПП, с таким ты бы по своему удостоверению не прошёл.       — А что он взяток не берёт?       — Не знаю, но если и берёт, то проще проникнуть на территорию незаконно, правда потом свалить оттуда не выйдет, тамошние собаки заживо загрызут.       — Неудивительно, в стране большая часть населения недоедает, скотину в деревне приходится остатками человеческой пищи кормить, чтоб не передохла. Естественно, что сторожевым псам положена только одна кость в неделю, от того они такие злые.       — Я тут слышал, что Министерство этим тоже недовольно, а потому они хотят продвинуть законопроект, направленный на сокращение численности собак, находящихся на негосударственной службе.       — Вот собачники не обрадуются, когда такое провернут! — сказал я.       — Это точно, вот Герти уже давно хочет завести пуделя, а теперь про это придётся забыть.       — Да куда ей с пуделем возиться, когда и ты и она с утра до ночи на работе?       — Ну мечтать нам ещё не запрещали, — сказал он.       — Ты прав, мечта порой единственное, что может согревать душу в наше время.       — Ну, бывай, надо успеть пока КПП не закрыли.       — Давай езжай, а я на почту.       Хорошо, что наши почтовые отделения работают круглосуточно и неудивительно, каждому гражданину нашей страны необходимо отправлять телеграммы и письма к родственникам, знакомым, друзьям, начальникам, даже мы, смотрители, отправляем отчёты в Министерство. Но это сейчас: пришёл, напечатал сообщение на печатной машинке вместе с адресом, подключённой к линии, сигнал идёт по проводу в нужное почтовое отделение. А раньше всё было несколько труднее.       Раньше телеграф передавал сообщения зашифрованные по средствам азбуки Морзе, а потому без знания оной никто не мог отправить по телеграфу сообщение, а потому приходилось в ручную писать письма или обращаться к телеграфисту на почте. И конечно все письма и телеграммы становились известны Министерству, а там уже целый отдел аналитиков решает: а содержится ли в тексте экстремистский подтекст, что приводило к арестам.       Но всё изменилось, когда инженеры додумались сделать аппарат Морана, благодаря которому не надо было пропечатывать каждый символ через ряд сигналов, теперь каждая клавиша на панели отвечала за свой определённый символ, а прибор переводил сигналы на азбуку Морзе и отправлял по назначению. Из-за этого любой гражданин мог пользоваться телеграфом совершенно свободно, от чего количество сообщений возросло настолько, что Министерство порядка просто не успевало фиксировать все сигналы.       Хотя, конечно, Министерство рано или поздно решит эту проблему, но на данном этапе победа остаётся за конфиденциальностью данных.       Съездил на почту очень удачно, перед самым закрытием и заказал письмо в комиссию военного оркестра особого назначения. Дело сделано, магнитная запись в особом чехле уже в пути, но не исключено, что её не проверят на токсичность и взрывоопасность, главное чтобы сама запись не пострадала.       К моему возвращению в тюрьму уже совсем стемнело. Ночь в кой-то веки тихая и безоблачная, на улице фонарь мерцает, а напротив него закрытая аптека отражает тусклый фонарный свет, вот уже четверть века, и будет отражать ещё столько же, пока здания не рухнут, а на их месте не построят новые и повториться всё по новой, другой смотритель меня сменит и одной ночью будет также смотреть на аптеку, улицу и фонарь.       Именно такую тоску создаёт прочтение доклада Миллера о клонировании, из которого следует, что уже скоро исследования в этой области позволят выращивать идеальных работников, идеальных слуг и солдат, которые заменят большую часть наших граждан, причём досрочно, во многих отраслях жизни. А нам старым винтикам придётся либо пробиться туда, где только такая марка может встать или попасть под раздачу: в центры эвтаназии будут толпами выстраиваться лишь бы прекратить свою жизнь в относительном комфорте. И хотя, по документам, эта технология ещё далека от совершенства, но Министерство инноваций уже подгоняет сотрудников той лаборатории для достижения нужного результата.       Тут мой взгляд упал на фотографию сестры с моим племянником.       Так это что же получается, уже лет через двадцать любую работу будут исполнять клонированные болваны, на фронте исчезнут проблемы с невосполнимыми потерями, а какое же тогда Питера ждёт будущее? Нет, надо бежать, как можно дальше и как можно скорее. И прихватить всех кого можно, иначе всех нас ждёт в лучшем случае игла, которая подарит нам самый длинный и спокойный Блаженный сон.       Но пока все документы найдены не будут о побеге можно и не мечтать, потому что за мной сейчас наблюдают так, что лучше сразу застрелиться. Надо всё-таки перетереть с Захарией, чтобы он сделал нам необходимые документы, уж он справиться, чтобы мы смогли сбежать в Итанию, к примеру.       Но сейчас необходимо разобраться кого и куда отправить, уже скоро подойдёт распределение и новая партия, а значит пора бы уже определиться кого и куда отправить.