Сдавайся и Борись

— Ох, ну что же вы, леди! Очнитесь, милая моя девочка, прошу вас! Не умирайте, только не умирайте! Комната, занавешенная плотными отрезами дорогой ткани, была погружена во тьму, хотя за окном солнце только-только перевалило за полдень. Воздух был спертым и неприятным, вызывая чувство гадливости. — Как же можно? Чтобы такую золотую душу в теле не удержать, о-ой, — продолжил пронзительно завывать старушечий голос. — Леди, пожалуйста! Ох, что же скажут ваши батюшка с матушкой! Убьёт же их горюшко! А милорд, муж ваш… чтоб ему пусто было, этому графью бесчестному. Укатил же, пока жена его тут… старый развратник! О-ой, вы только очнитесь! Не умирайте! Под белым балдахином, оплетённым крупными голубыми бантами, без чувств лежала женщина. Она раскинулась на постели в целомудренной сорочке тех же цветов, что казалось со стороны ужасно нелепым. Белый и голубой — цвета дома её мужа. И оттого страшнее было смотреть, что кружевной подол одеяния, простыни и куча тряпок вокруг были выкрашены кровью. Пожилая женщина снова запричитала, и постепенно её речь перешла в бессвязное бормотание. Чуть в стороне от края ложа сиротливо стояла совсем юная девочка, и, судя по всему, её нешуточно мутило. Эти ужасные банты, золото резного изголовья и благопристойные цвета на фоне тазов, тряпья и гагатовых чаш ввергали её в оцепенение. Вот по узкой полосе чудом пробившегося света скользят пылинки, а вот у сиделки съехал набок её накрахмаленный чепец, да и старческая ладонь, сжимающая полную холёную ручку молодой женщины, смотрится неестественно. Наверное, она отмечала мелкие детали неосознанно, лишь бы не видеть главного. Без памяти после тяжелого кризиса родильной горячки лежала её сестра Гвендолин. Белое, как лунь, блестящее в поту лицо, прежде яркие губы сейчас были бледными, даже ресницы не подрагивали. Справедливости ради надо заметить, что младшей дочери семейства Орсеоло, Элизе, вовсе не пристало находиться в покоях сестры. Маленькая Эли не только никогда прежде не знала тягот материнства, но и вдобавок не была замужем, а эти два условия считались обязательными для входа в комнаты роженицы. Однако помолвлена к своим шестнадцати годам она была уже четырежды, и этот факт вызывал у нее разве что смех. Только сейчас было совсем не до веселья. Элиза втайне — что не было проблемой, поскольку дом пустовал в отсутствие зятя — прибежала к сестре, как только уехала повитуха. «Миледи Гвендолин Беккет, если очнется, пусть седмицу-другую полежит. Надо вернуть госпоже кровь: поите ее вином и отваром из коры ивы, подавайте мясо только молодых животных. И молитесь», — наставляла повитуха всхлипывающую сиделку при прощании. А бедная Эли холодела от ужаса, вспоминая из подслушанного лишь «если очнется». Разве добрая и ангельски терпеливая Гвен может не очнуться? Мысли Эли метались, беспрерывно обвиняя то ужасного супруга сестры, то родителей и брата, что не доехали до имения Беккет вовремя, то злую волю Всеокого Авирия. Думая о последнем, девочка внутренне содрогалась и тут же раскаивалась, ведь такие мысли грешили явным богохульством. Разве может Гвен оставить их? Нижняя губа Эли задрожала, и она торопливо сложила руки в божественном знаке, скрестив пальцы под сердцем, и зашептала слова молитвы. В первый раз, когда Элиза увидела графа Беккета, ей хотелось сбежать, прихватив с собой и сестру. А на их свадьбе она старательно подавляла в себе чувство отвращения к Беккету и жалости к Гвен. Жених был на двадцать с лишним лет старше невесты и являл собой единственный пример на памяти Элизы, когда она позволила себе в мыслях обозвать человека чудовищным толстяком. В камзол графа смогли бы поместиться трое самых крупных мужчин с отцовской конюшни, а его по-женски длинная шея оказалась скрыта за тремя подбородками. Затянутое в парадное одеяние рыхлое тело на толстых коротких ножках, удерживая своими пухлыми пальцами плечо Гвендолин, чинно вело её к алтарю. И всё-таки в тот день, когда пара начала произносить брачные обеты, Элиза не выдержала и из ее глаз брызнули слезы. Её сестра считалась первой красавицей графства, а уж в день собственной свадьбы она походила на истинного ангела. Нежнейший шёлк платья подчеркивал естественную белизну девичьей кожи, нашитый жемчуг блестел на свету наравне с ясными голубыми глазами, в её светлые, почти платиновые волосы была вплетена изящная серебристая сеточка со струящейся фатой, а широкие ленты обхватывали стройную высокую фигурку так ладно, что талия казалась издалека не шире напёрстка. Гвендолин была прекрасна — ослеплённые её блеском гости не могли отвести взгляда. «Эли, неприлично! — одернула матушка, заметив плачущую младшую дочь, но тут же просветлела лицом и снисходительно добавила: — Хотя, пожалуй, поплачь сейчас. На собственных свадьбах невестам не пристало лить слезы. Посмотри на Гвендолин, она нашла своё счастье». Счастье? Старшая сестра и правда выглядела безмятежной: её лицо освещала чудесная мягкая улыбка, она доброжелательно отвечала на поздравления, а сейчас со священным трепетом произносила клятвы перед ликом Всеокого, обещая любить, чтить и быть покорной мужчине, которого видела второй раз в жизни. Элиза ещё раз окинула взглядом молодых: её сестра, похожая на драгоценную фарфоровую куколку, которую страшно взять в руки, чтобы не сломать, и заплывший жиром носатый боров рядом с ней. Все в Эли восставало против слов матери непримиримой волной: разве может счастье выглядеть так? Было ужасно горько и обидно. После долгих наставлений служителя обвенчанных графа и графиню Беккет в сопровождении церковных и доверенных лиц повели на брачное ложе. И это было последнее, о чем Эли хотелось думать. Всю ночь она тихо скулила в подушку, оплакивая нежную красоту и юность любимой сестры. Когда-то они вдвоём, уставшие после занятий с учителями под надзором нянек и воспитателей, бежали в свои детские покои, чтобы отдохнуть, расчесать друг другу светлые волосы и всласть наговориться обо всем на свете, спрятавшись под одеялом от целого мира. Они подсовывали друг другу самые вкусные конфеты с нугой и марципаном, и Гвендолин, превосходящая сестру по возрасту, делилась своими мечтами о достойном муже, светлом доме и добродетельной семье, рассказывая крошке Эли все то, что она узнавала от замужних наставниц. Наслушавшись красивых баллад, они говорили о рыцарях, что приедут просить их отца выдать жемчужин Орсеоло замуж или, быть может, совершат ради них какой-нибудь дерзкий подвиг. Трубадуры пели красиво, а истории о куртуазной любви ласкали девичьи сердца робкой надеждой. Разница между сёстрами была не большой и не маленькой: пять лет не делали пропасти между ними. А вот внешне девочки отличались. Элиза в росте и правильности черт уступала сестре. У младшей был не такой чистый цвет глаз, скулы — острее и заметнее, а чёткий контур губ разрывала небольшая родинка в углу рта. И все же они были очень похожи телесно: мужской взгляд невольно останавливался на аппетитных выпуклостях ягодиц и высокой груди сестёр, всегда прикрытых тканью платьев. Единственным ярким отличием были волосы: аристократическая белизна Гвендолин и золотистые, отливающие лукавой рыжиной, кудри Элизы. Такими же златовласыми, как и она, к слову, были её отец и брат. Девочкам Орсеоло повезло родиться в семье аристократов. Ведь по твёрдым убеждениям общества, место женщины было даже не за мужской спиной, а где-то там далеко, в тихом и темном углу. Может быть, в кармане поясного кошеля или среди приданого, между гобеленом и рыбной вилкой. То же имущество, как не назови. Однако женщинам благородных кровей позволяли приятно заблуждаться на этот счет, будто у них немного больше свободы: они могли иметь земли, даже дома в своём распоряжении, и заниматься богоугодной благотворительностью. Но все понимали, что в действительности эти блага существуют лишь на словах, и женская судьба полностью зависит от её господина и покровителя, отца или мужа. А женская доля строго делилась на скудный набор ипостасей: дочь, жена, мать, шлюха или же невеста Всеокого Авирия. И ни в одной из этих сущностей она не была свободна. Женщину следовало всю жизнь учить и наставлять, иначе свернёт она, слабая и неразумная, не на ту тропу. Так и росли Гвендолин и Элиза в строгости отцовского дома и кафедральной школы, где учителя в течение недолгих трех лет добивались от девочек успехов в религиозных догмах, грамматике, риторике, арифметике, диалектике и астрономии. А выписанные из столицы преподаватели доводили до совершенства женские искусства, на которых, в конечном счете, и сосредотачивалось все образование женщин Орсеоло. И самым неграмотным ребенком в семье был первенец Томас, отучившийся в кафедральной школе всего год. Он едва умел читать и писать, однако ему это было вовсе не обязательно — как только мальчику исполнилось семь лет, он уехал из семейного гнезда в замок к сюзерену отца и служил пажом, затем оруженосцем. И только в возрасте двадцати трех лет, когда Томас овладел всеми рыцарскими добродетелями — плаванием, верховой ездой, фехтованием, копьем, мечом, щитом и игрой в шахматы — его благословили освященной сталью. — Миледи Гвендолин! — выдохнула дребезжащим голосом старая сиделка, и что-то было в ее тоне, заставившее Элизу шагнуть вперед. — Вы очнулись? За время тяжелых родов, горячки и кризиса кожа женщины стала почти прозрачной. Девочка отчаянно боялась, что ей померещилось, но нет — сестра что-то невнятно прохрипела и пошевелилась. — Воды! Нона, дай ей воды! И тут же Эли оказалась у изголовья кровати, помогая приподнять белокурую голову. — Но повитуха велела вином… — Госпожа этого дома просит воды, — по-детски упрямо повторила Элиза, пытаясь влить в рот больной немного чистой живительной влаги. Они с тревогой всматривались в лицо Гвендолин, пока она делала судорожные глотки, проливая половину мимо. И когда бокал опустел, было видно, что даже эти действия невероятно ее утомили. На подушку ее опускали в четыре руки. — О, слава милосердному и справедливому Авирию! Всеокий отпустил вашу душу, не дав обернуться на зов небес! Теперь все изменится к лучшему, миледи. Это чудо, что вы выжили! Я так рада, так рада, что вы снова с нами! Мы третий день с сестрой вашей у ложа… вот, девочка моя, молились мы за вас да за ребеночка вашего, — старуха не выдержала и громко всхлипнула. — Пережили вы родильную хворобу, миледи… Пережили! Элиза невпопад кивала словам сиделки. Руки ее дрожали. — Ой… онок? — Гвен вскинула на сестру небесно-голубой взгляд, от которого у девочки защемило сердце. Ответом послужил скупой отрицательный кивок. — Потеряли вы ребеночка, миледи. Мальчика, — тихонько, на грани слышимости проговорила Нона. Гвендолин опустила ресницы, и в их светлой густоте блеснула, готовая вот-вот пролиться, одинокая слеза. Холодного лба коснулись теплые губы Элизы, ласковые пальцы поправили волосы, а затем лицо и шею принялись обтирать влажными полотенцами. Но силы быстро оставили Гвендолин, и она вновь погрузилась в темноту, слушая причитания верной Ноны: — Ничего-ничего! Раз уж очнулась, то ни за что душа не вылетит из тела. Ах, добрая госпожа, поправляйтесь скорее! Еще успеете подарить графу наследника… Глаза младшей Орсеоло мгновенно наполнились слезами от захлестнувшей ее бури эмоций от радости до печали, с которыми сложно справиться в столь юном возрасте. Ощутив внезапный прилив сил, Эли вскочила с кровати сестры и подбежала к высоким узким окнам, принимаясь сдергивать отрезы темного сукна. Ткань падала на каменный пол, поднимая в воздух клубы пыли. Девочка пару раз громко чихнула. — Миледи, что вы делаете? В покоях роженицы должно быть темно и тихо! — Нона, все закончилось еще три дня назад! Моей сестре нужен свет, воздух и хорошее питание, чтобы встать на ноги! Сходи на кухню, пусть приготовят суп из ягнятины, ржаные гренки и держат подогретым красное вино, — отдавала поручения Эли, на пол-ладони отворяя одно окно за другим. — И нужно чистое белье, исподнее для леди и лохань. Как очнется, смоем с нее всю болезнь и боль. Иди, Нона, иди! Старуха всплеснула руками и направилась к дверям. — Ох, слава Авирию… Бойкая вы девочка, миледи. Теперь-то все будет хорошо, теперь-то все будет! Что там будет, Элизу не очень волновало. Она с остервенением протирала прямоугольные стеклянные листы, широкие оконные ниши и сгребала в один таз замаранные тряпки. Оттащив все грязное подальше от кровати, она устало опустилась на низкое кресло и сама не заметила, как провалилась в тревожный сон. Ей снились темные подземелья. Полчища мохноногих пауков склонялись перед ней в странном подобии реверансов, толстые ночные мотыльки пели ей баллады о любви, а летучие мыши громкими хлопками кожистых крыльев гнали ее вперед, пока она пыталась им объяснить, что ей надо обратно — жарить вино и варить гренки. Потом ее запыленный подол ожил и заявил, что пришло время обновить камизу и позвать банщика-цирюльника, на что Элиза ответила, что теперь-то все точно как-то будет.

***

Пристрастие ко всему яркому и красивому досталось графу Беккету, вероятно, от матери. Он был еще мальчишкой, когда его впервые взяли на открывшуюся в городе ярмарку. Тогда его навсегда покорили буйство красок, какофония специй и ароматных масел, блеск боевого оружия и ювелирных изделий, и особенно небольшие, но оттого более привлекательные, прилавки с диковинными сластями. Графиня Беккет скупала на выделенную супругом сумму пол ярмарки, привозя домой несметное количество столовых приборов, разноразмерных бусин и небольших следовых стеклышек. А еще там традиционно можно было увидеть ряженых жонглеров и дрессированных зверей, что приводило мальчика в полный восторг. Став постарше, он оценил прелесть ярмарок не только за товар и увеселения, но и за возможность послушать истории, которые рассказывали купцы, побывавшие в заморских странах: о долгих путешествиях по воде, о воинской доблести и сражениях на другом конце света, о великих умах и, конечно, о монарших особах. И так, с любовью к диковинкам, красотам и вкусной пище, граф Беккет вырос во взрослого мужчину с необъятным животом и таким же мировоззрением. Тихо скрипнула дубовая дверь кабинета. — А, это ты, Беккет? — встретил его бодрый басистый голос. — Я, отец Вьери. Немного помедлив, черноволосый мужчина с оливкового цвета кожей и большими миндалевидными глазами встал из-за стола и протянул руку с перстнем для поцелуя. Черная сутана, подхваченная алым муаровым поясом, тянулась следом фигурной лужицей. — Счастлив видеть тебя, друг мой. Всеокий с тобой! Грузный Беккет опустился на одно колено, касаясь губами перстня. — Благословите, святой отец. Мужчина выполнил знак Авирия и похлопал графа по плечу. Лицо служителя церкви всегда выражало ту или иную степень сосредоточенности вкупе с уважением к собеседнику, а темные, почти угольные глаза светились искренним расположением. Однако репутация Вьери говорила за себя: он был известен как удивительно жесткий в своих взглядах и при этом политически гибкий человек. — Не стой на земляном полу. Не мальчик уже. Садись, — он мягко кивнул в сторону стула. — Вернулся, значит. — Я ненадолго, ваша светлость. Вьери только фыркнул: — Завязывай с этим, Беккет. Давай без титулов. И без тебя за день столько наслушаюсь про свою светлость — хочется побыть просто Вьери. Сидра? Граф гулко рассмеялся, усаживаясь на жесткий скрипучий стул. Обстановка кабинета одного из самых уважаемых людей религиозного мира была крайне аскетичной: стол, заваленный буллами и развернутыми свитками, два стула и гобелен с изображением Всеокого — вот и все добро. Вьери всегда подкупал своей неистощимой энергией, простыми располагающими манерами и сильным проникновенным голосом с дикцией опытного оратора. Этот человек умел сказать что угодно, умел поучать людей, не восстанавливая их против себя, и держать в повиновении, не унижая. — Просто Вьери, — эхом повторил его собеседник. — Это уже давно не про тебя, сколько бы ты не проповедовал в таких скромных церквушках. Даже в день нашего знакомства ты был не так уж прост. Да, давай. На столе появились две глиняных кружки яблочного сидра и пышная овсяная лепешка. — Скромность, мой друг, самоконтроль желаний, мыслей и поступков — вот к чему мы должны стремиться. Иногда полезно отказываться от всех благ. — Поговорим о воздержании? — хохотнул граф. — Даже не думал. Слышал, твоя жена, прекрасная леди Гвендолин, ждет ребенка. Поздравляю. Скоро подойдет срок? — Должен вот-вот. В конце месяца, если доктор ничего не напутал. Святой отец пригубил сидра, большой палец заскользил по тонким темным губам в жесте задумчивости. — Ты счастливчик, Беккет. Дом полная чаша, юная добродетельная супруга и наследник на подходе. Но мне только кажется, или ты вправду хмуришься? Мужчина немного помолчал, в упор глядя на священника, и наконец ответил: — Гвендолин красива, нежна, воспитана, постоянно твердит о том, как ей хочется быть хорошей женой и матерью, но, — он на мгновение задумался, — даже в этой неоформившейся девчонке, ее сестре, больше жизни. А Гвен как замороженная. Во всем. — Мы знаем друг друга достаточно давно, поэтому могу со всей уверенностью сказать: ты слишком притязателен, друг мой. Глаза Беккета сузились, и даже кисти рук, прежде спокойно лежавшие на подлокотниках, сжались в кулаки. — Я постоянно борюсь с собой. — Борьба — это хорошо. И ты ничего не хочешь добавить? — Нет, — неожиданно резко ответил граф. — Давай обсудим дело, ты все-таки не привык останавливаться на полпути. А я привез тебе благие вести, между прочим. — Отлично, — Вьери одобрительно кивнул, отпивая из кружки, — я всегда доверял твоему умению выбирать знакомых. Повторюсь, ты удивительный счастливчик, Беккет. Нужные люди летят к тебе, словно пчелы на мед. Кто попал в сети твоего обаяния на этот раз? — Для начала у меня есть несколько копий с отчетов из королевской верфи. По записям, подрядчики опустошают казну в угоду амбициям Рикарда Завоевателя. — Я слышал об этом, друг мой. Но отчеты посмотрел бы с большим интересом, воистину, это полезные сведения. — Откуда слышал? — удивился Беккет. — Сына допустили к бумагам казначейства. Он утверждает, что ворует наша аристократия по-королевски. — Так Вьери-младший трудится, не зная сна и отдыха? Быстро он поднялся. У его успехов есть какая-то особая причина или обстоятельство? — Каждый честный человек, друг мой, понимает, что бескорыстным и суровым трудом он должен платить Всеокому за каждый радостный час. Мы не имеем права брать от жизни счастье, если не насаждаем его. — Вьери, прошу тебя… Граф с легкой укоризной взглянул в лицо священника и налил себе еще сидра. — В изнурительной работе он хотел отвлечься от смерти жены, ее жизнь отняла эпидемия потницы. И у сына на руках осталась малолетняя дочь. Потом втянулся. Ты же и сам знаешь, что бегущее по склону колесо остановить почти невозможно. Беккет задумчиво покачал головой, соглашаясь со словами друга.  — Есть еще что-то? — Не что, а кто, — хитро улыбнулся мужчина. — Посланник из Белых Дюн. Представь себе, сам нашел меня, сказал, что их Владыка шлет нам поздравления по поводу быстрого возвышения моего близкого друга. — Ты же спросил, что Владыке до моего возвышения, не так ли? — Разумеется. Мне ответили, что он ищет друзей в наших краях, и дружба эта стоит без малого тысячу скойцев в год. — Щедрое предложение, — равнодушно заметил Вьери. — Очередная попытка войти дважды в одну реку — увы, варвары не в состоянии оценить добрую волю Авирия. А Владыка всеми возможными способами пытается проломить себе дорогу в просвещенные страны. Жаль, он не понимает, что для реформы их религии понадобиться не два и не три десятка лет. Нам это неинтересно, но забывать посланника не стоит. Мы же не хотим показаться нашим друзьям невежливыми, не так ли? Беккет поднял темные брови. — Мне нечего от тебя скрывать, — продолжил Вьери, — ты прекрасно представляешь себе мои цели и желания. Я хочу усилить влияние веры на континенте. Это даже сейчас походит на вторую власть. Это будет добродетельный глас Бога, который не позволит самодурству монархов чинить беспредел. Во всем должно быть равновесие, и сокрушительной силой не пристало владеть одному человеку. Это неразумно, ведь человек слаб, алчен и расточителен. — Разумно ли доверять посланнику Белых Дюн, если мы ответим ему отказом? Тем более Владыки никогда не были друзьями наших монархов. — Будем тянуть время и вести переговоры. Заодно и проверим надежность наших заморских соседей. Никогда не знаешь наверняка, какие связи могут понадобиться. Беккет серьезно кивнул, отправляя в рот ломоть ароматной лепешки. — Я предлагаю продолжить наше общение с духовенством на севере страны. Подготовишь почву для будущих поездок — как раз через месяц праздник Восхождения Авирия, наведаешься туда со своими гениальными проповедями о силе духа и чистоте богобоязненной души, — в голосе отчетливо угадывалась ирония. — Не богохульствуй, Беккет, — ухмыльнулся Вьери. — Но ты ведь помнишь, чего мы добиваемся? Граф некоторое время смотрел на святого отца, а затем склонил голову. Такое сложно было забыть. — Смерти главы духовенства.