Сдавайся и Борись

Еще один знойный день из череды тех, в которые кажется, будто жара будет вечной. Томас с плохо скрываемым облегчением спрыгнул с коня и благодарно похлопал его по мощной широкой шее. Высокое летнее небо и душное марево стояли над долиной перевала зеленых виствирнейских земель. Их небольшой отряд слажено — быстро, но без лишней спешки — разбивал лагерь. Одни подводили обоз и конницу к речному руслу, другие стреноживали лошадей с торбами овса на мордах, третьи принимались за разведение огня. Оглушающий стрекот кузнечиков превосходил даже вялое переругивание мужчин. Отовсюду доносились скрежещущие звуки, плеск и смех. Под длинной тяжелой кольчугой все жгло, заставляя то и дело передергивать плечами и мечтать о том моменте, когда Томас войдет в теплые речные воды. И его каждую минуту посещало непреодолимое желание почесать свой многострадальный зад. Они сопровождали посланника Белых Дюн и его свиту от самой границы. Сутки в седле при полном вооружении — и без какой бы то ни было военной цели — ужасно выматывали. Кто станет нападать на посланника в Виствирнее? Глупость. Но соблюдение правил и регламента по встрече высокого гостя, как всегда, непреложно. И пусть сир Томас Орсеоло раздражался от того, что его отряд не закаляет сталь в боях, он понимал, что оказанная ему честь очень велика. Приказом Рикарда Завоевателя ему было велено доставить в целости и сохранности досточтимое посольство соседей в замок короля. Это был последний привал на их пути, до этого они несколько раз останавливались в небольших городах. А завтра на закате они уже прибудут в столицу. Спустя некоторое время, когда большинство мужчин умылись и развесили на веревках рубахи с портянками, по лагерю поплыли ароматы мясной похлебки и печеных в золе лепешек. — Ну что, кто понесет этому рыжему варвару его паек? — вполголоса поинтересовался один из воинов, усаживаясь на землю с арбалетом в руках. Свартабран Кристр, глава посольства, был ярким представителем своего народа: высокий, тонкий, похожий на звонкую натянутую тетиву или стрелу, готовую к полету. Уроженцев Белых Дюн легко было узнать по огненно-рыжим, почти красным, кудрям. Они аккуратными завитками ложились на их высокие лбы, разрисованные какими-то знаками, и вкупе с тонкокостными фигурами делали их похожими на женщин в глазах виствирнийцев. Однако посла Кристра Томас никак не мог назвать женоподобным. И все из-за черных, как само сердце тьмы, глаз в тени кустистых бровей. Что-то в его взгляде выдавало четкий и холодный расчет математика. Таким взглядом не может обладать ни одна женщина. — Кто-то из мальчишек-пажей, — последовал простой ответ. — Но если очень хочешь, можешь сделать это собственноручно. — Ой нет, мне он пока не господин. Пусть для начала женят свою наследницу-дикарку на нашем принце. Хотя я не уверен, что Его Величество ответит согласием. Лучник вощил свое оружие, активно обрабатывая пальцами тетиву и тросы с помощью кусочка шагреневой кожи. — Не нашего ума дело, — фыркнул воин. — Все-таки посольство в пути по приказу короля, а значит, толков да пересудов на эту тему не избежать. — И войдет наш юный принц Джеймс в историю, как усмиритель дикарей! Одному Всеокому сейчас известно, как желанно мне возвращение в столицу… сам бы усмирил пару-тройку девок. — Неужели не хватило постоялого двора? — удивился собеседник. — Видел я, попортил ты там баб. Даже хозяйская дочка не успела спрятаться под лестницей. — Да она сама меня позвала! Ну ладно, не сама… но какая грудастая, справная девка. Да и было это неделю назад! — он воздел измаранный в воске палец к небу и многозначительно им потряс. — А Авирий велит мужчинам не воздерживаться — вредно для здоровья. Мужчины разразились смехом. В этот момент к ним подошел Томас. С его волос стекала вода, а сам он выглядел посвежевшим, хоть и мокрым с головы до пят. — Чего зубоскалите? — с ухмылкой поинтересовался он, потягиваясь в разные стороны. — Идите к костру. Там сейчас посланник Кристр будет про Белые Дюны рассказывать. — Ага, — прокряхтел лучник, поднимаясь на ноги. — Сам он, небось, спит и видит, как наследник в брачную ночь вовсю бороздит глубины Белых Дюн. Над похабной шуткой хохотали уже втроем. Матримониальные намерения Владыки были известны и понятны всем. Небольшой клочок плодородной земли в кольце бескрайних песков был объят завораживающим флером тайн о диких традициях, обычаях и богах. Некогда славное государство по частям расхватали более сильные страны. И от Белых Дюн осталась лишь былая слава, сильные традиции и претензии на будущее процветание. Про богов сейчас и вел свою повесть Свартабран, расположившись у огня. Он говорил о том, что издревле их народ поклонялся высшим силам, символизирующим основные стихии. В силу географии и климата Белых Дюн особенно почитались божества, которым были подвластны вода и земля. Солнца и воздуха им хватало с головой. Храмы богов были едины и, по словам Кристра, будто сотканы из шелковой паутины и мириад света — так искусны в своем деле были архитекторы его родины. О религии он говорил без присущего виствирнийцам трепета, даже с некоторой иронией. Точно варвары — никакого почтения! Он заставлял слушателей смеяться над проделками богов и над тем, что четыре стихии никак не могли договориться меж собой. Ведь солнцу сложно мириться с ветром, который нагоняет облака и скрывает светило. А земля никогда не смогла бы быть столь щедрой без помощи воды, при этом Дюны знали и засуху, и потопы. Много он говорил и о дарах природы, которые порой появлялись на здешних ярмарках. Кондитерское искусство воистину завораживало: шоколад с орехами, фруктовые помадки и сладости в кокосовой стружке — все это восхищало простых вояк. И, конечно, их слух ласкали рассказы о прекрасных рыжеволосых девах. Посол говорил, что по красоте их женщины не сравнятся с прелестью подданных Виствирнеи, однако огненные волосы, тонкий стан и умение играть на инструменте, похожем на большую изогнутую ложку со струнами, выделяет их среди прочих. Кристр утверждал, что звук этого инструмента достает до самого дна человеческой души и имеет силу сжимать сердце стальными тисками. Томас и дальше бы слушал Свартабрана, если бы не подкравшийся к нему вихрастый мальчишка: — Сир Томас, вам послание. Догоняли обоз с самого постоялого двора. В руки мужчины вложили запечатанный пергаментный лист. Ровный почерк младшей сестры он узнал мгновенно. «Любезный брат мой Томми, Должна написать тебе, что не все у нас благополучно. Как ты знаешь, я гощу в доме графа и графини Беккет. Наша милая Гвендолин вчера не по сроку разрешилась от бремени. В поместье не приехали ни родители, ни граф. Гвен пока не очнулась, и ее здоровье оставляет желать лучшего. После потери ребенка ее тело и дух истощены. Надеюсь, у тебя все благополучно. Если это в твоих силах, прошу, напиши обо всем супругу Гвендолин. Мне ведь не пристало вести переписку с женатым мужчиной (хотя так было бы быстрее). Молюсь за тебя! Всеокий с тобой! Элизабетта Мэрион Шарлотта Орсеоло, леди Орсеоло». По размышлении ответное письмо Томас писать не стал, а приступил сразу к посланию графу. Это далось ему непросто, но с третьего раза все грамматические догматы были соблюдены, и он отправил гонца в пригород, где по последним сведениям должен был находиться Джон Беккет. Он тяжело вздохнул и пошел вдоль русла реки, от которой тянуло приятной прохладой. Родители Томаса были выходцами из давно забытой и неугодной аристократии. У них не было ни богатств, ни обширных земель. В их распоряжении было лишь одно имение с парой деревень. Поэтому первенцу они пророчили военную карьеру, которая сможет обеспечить ему достойную жизнь и положение в обществе. По задумке второй сын должен был пойти по духовной стезе, однако последующие попытки зачатия привели к родам пяти девочек, из которых выжили только две. Томас почти не знал своих сестер, но согласно заповедям Всеокого, чтил и уважал семейные ценности. Однако эти понятия были для него не первостепенными и шли после рыцарского кодекса. Именно по этой причине уже взрослый мужчина к своим неполным тридцати годам не обзавелся семьей, а мечтал о ратной славе, деньгах и плотских удовольствиях. Он помнил, как до боли в коленях стоял в ночь перед посвящением и молился, вопрошая у Авирия сил и мужества, стойкости и благородства, чтобы в будущем ему хватило духа не посрамить почетное звание рыцаря. Он помнил, как клялся соблюдать все писанные и неписанные законы, как тяжелый клинок касался его широких плеч, как на него обрушивались оплеухи со словами «Будь храбр!», и это были единственные удары в его жизни, на которые он не имел права отвечать. Только губы произносили уверенно, что душа его принадлежит Авирию, жизнь — королю, а честь — ему. «Горжусь тобой, сын! — сказал тогда отец. — Не посрами наши имена, сир Томас. Будь достоин этой чести, верен Всеокому и Рикарду Завоевателю». И он помнил, с какой кротостью склонялась его голова, чтобы потом гордо подняться над прочими. В его глазах горел животный и алчный огонь.

***

Второй раз Гвендолин очнулась только на рассвете следующего дня. Несколько мгновений она осознавала себя, прежде чем испуганные, широко распахнутые глаза заблестели, и по бледным щекам побежали слезы. Но она быстро взяла себя в руки и молча позволила служанкам перетащить ее в металлическую лохань и отмыть изможденное тело. В покоях разносился цветочный аромат мыла, травяной — чистого постельного белья, а разведенный заново огонь танцевал по поленьям в камине, даря живое тепло. Гвен, посвежевшая и распаренная, сидела в кровати с подоткнутыми под поясницу подушками. Рядом стоял поднос на ножках с дымящимся бульоном и уже ополовиненной тарелкой гренок. — Элиза, моему супругу сообщили? — бесцветно спросила Гвен, даже не повернув головы. — Третьего дня управляющий хотел написать письмо, но я отговорила. Ты ведь тогда без сознания была, и я подумала, что если уж писать, то с хорошими новостями. Вот ты очнулась, и посыльный отбыл этим утром. Графиня Беккет деревянно кивнула. Страдать и злиться просто не было сил. Она не знала, как загладить свою вину перед мужем. Если ее ребенок умер еще в утробе, значит, она виновата: что-то сделала не так. Может, босой на майскую росу ступала? Ела дурное? Или просто оказалась недостойна? На все воля Всеокого Авирия. Старшая дочь Орсеоло вышла замуж за Джона Беккета немногим больше года назад. Мужчина славился на все графство своими обширными знакомствами и одной из лучших кухонь королевства. В его доме прислуга, отвечающая за приготовление и подачу пищи, по количеству вдвое превосходила необходимость. Только вертельных мальчиков у него было трое! «Немыслимо», — думала Гвен, но вскоре привыкла. У каждого свои причуды. Сложнее всего было свыкнуться с появлением мужа-толстяка в своей спальне. Он наваливался на неё, пыхтел и обливался потом, каждый раз требуя, чтобы она глядела ему в лицо. В круглое, розовощекое, с глубоко посаженными светлыми глазами лицо. За время таких созерцательных ночей она даже заметила, что ресницы на правом веке у него более загнутые, и по росту нижних выстроился ряд маленьких родинок. Первое время было так, и Гвен не роптала. Беккет мало заботился ее самочувствием, мнением и ощущениями. Он просто приходил и брал то, на что имел право. Однако затем, спустя месяц после свадьбы, мужчина с каждым разом становился грубее и резче. И часто бывал недоволен, если жена реагировала слишком громко. Приходилось терпеть и тихонько плакать в подушку. Гвен видела, с каким вожделением муж смотрел на неё, как быстро наливались силой его чресла, и какое удовольствие получал он от их почти животного соития. Иногда ей казалось, что он удерживает её за бока точно так же, как и дворовый кобель течную суку. Каждый визит Беккета приносил жгучую боль внизу живота, которую она терпела едва ли не ежедневно. Неудивительно, что Гвен так скоро забеременела. И обрадовалась — наконец-то он не станет к ней прикасаться! Хотя бы какое-то время. Это может показаться странным, но молодая графиня не ненавидела мужа. Он был добр, умён и щедр. Его высоко ценили в обществе, его почитал простой люд. И немало хорошего он сделал для её семьи: отцу с его подачи даровали титул, брату помогли устроиться в войсках на подступах к столице, и пока матушка поправляла здоровье, взял в дом младшую сестру Элизу с ее учителем и горничными. Она никогда не думала о нем дурного, не держала зла за причиненную боль и называла Беккета не иначе как «милорд», «муж мой». Всегда красивая, тихая и покорная. Конечно, все это не мешало ей давать слабину наедине с собой, когда не перед кем было держать лицо. Никто ведь не слышал, да и подушка к утру успевала полностью высохнуть. — Я дурная жена, дурная… — шептали губы. — Гвен, милая, хватит! Ты твердила это всю ночь! — присела на кровать девочка, протягивая руки к сестре. — Повитуха сказала, что ребенок не лег, как следует, и стал неправильно выходить на этот свет. Его было невозможно вытащить, слышишь? В этом нет твоей вины! — Нет, ты глупая, Эли, не понимаешь меня… Разве ты не понимаешь, что я теперь дурная? Глупая-глупая Элиза и дурная-дурная Гвендолин. Гвен бормотала куда-то в пустоту, теребя руками завязки ночной сорочки. — Сестра, умоляю, поешь. Я могу почитать тебе, пока ты набираешься сил, или показать новые эскизы для вышивки. А потом, если захочешь, можем сыграть в шахматы или составить письмо графу. Ты знаешь, я придумала, как можно выиграть время в партии: надо нападать на слона, ну или на коня, чтобы развитые фигуры противника отступали назад. Учитель говорит, что можно нападать и на тяжелую фигуру, но мне так не нравится. Еще он сказал, что все это было придумано не мной и гораздо раньше, но, наверное, это уже и не важно. А еще мы с крестьянами такой вкусный козий сыр приготовили! Пальчики оближешь! Элиза болтала непринужденно и самозабвенно, желая отвлечь Гвендолин от мрачных мыслей. Но в глубине души она понимала, что утешить мать, потерявшую собственное дитя, невозможно. К вечеру следующего дня сестры устроились на мохнатой шкуре перед камином. Элиза медленно водила гребнем по платиновым волосам Гвен, пока та смотрела на огонь, обняв руками колени. Быть может, лекарство из коры ивы помогало, или же сон и чистое одеяние шло на пользу, но выглядела она намного лучше. — Я так боюсь, сестра, — призналась Эли уже в ночи. — Чего? — Зачем мужчины и женщины связывают друг друга узами, если одни из них обречены на такую боль. — Ты не спрашиваешь, а утверждаешь. Девочка обернулась и посмотрела на сестру не по годам мудрыми усталыми глазами: — Ведь я не слепая. Спи, милая Гвен. — Останься сегодня со мной. Мне тоже страшно. Уже засыпая, Эли услышала тихий и прерывистый, будто слова давались с трудом, шепот: — Не выдумывай лишнего. Все дороги ведут в брак, Элиза. И молодая женщина даже не подозревала, насколько пророческими окажутся ее слова в отношении золотоволосой девочки, что сейчас так трогательно спала, положив ладошки под голову. Во мраке ночи именно в этот момент в разных концах Виствирнеи определялось ее будущее. — Сир Вильям расторг помолвку с нашей дочерью, — дрожащим голосом произнесла женщина, протягивая мужу свиток. — Женился на леди из свиты королевы неделю назад. Послышался всхлип. Мужчина выругался сквозь зубы, вчитываясь в мелкую вязь прописных строк. Они тряслись в довольно тесной карете, запряженной не самыми быстрыми, да и уже изрядно уставшими лошадьми в имение Беккета. В темноте лишь тусклое свечение масляной лампы дарило крохи необходимого света. — Еще бы! На его решение наверняка повлиял тот приятный факт, что королева дала за своей фрейлиной приданое в несколько тысяч золотых скойцев! — он потряс бумагой. Дама, затянутая в темное простое платье, тяжело вздохнула: — Сомневаюсь, муж мой. Ведь леди Анна известна на весь двор как любовница короля! — Стыдись, жена! — грозно произнес глава семьи Орсеоло. — Не пристало женщинам повышать голос и уж тем более осуждать! — Я не осуждаю Его Величество. Кто я такая, в конце концов… Лишь хотела сказать, что скорая женитьба леди Анны была выгодна королеве более всех. — Что нам теперь до них, — в сердцах махнул рукой мужчина. — Что с Элизой делать будем? После празднеств в честь Восхождения Авирия ей будет уже семнадцать вёсен, заневеститься совсем, а жених… дьявол его за ногу, соблазнился приданым за потасканной шельмой! — Муж мой! — воскликнула леди, прикрывая уши руками. — Значит так, — покачал головой мужчина, задумчиво почесав щетину на подбородке, — граф Беккет как-то обещался обеспечить нашу младшую, не бесприданница она. Быть может, обговорить с ним и это дельце, раз уж нам так повезло с зятем? У него обширные знакомства, друзья в столице. А то если засидится Элизабетта в девках, так и невестин возраст пройдет. — Да, не везет ей с женихами. Ох, не везет, — точеный подбородок едва заметно подрагивал. — Конечно, — взвился Орсеоло, — зато на арфе все бренчит да шахматные фигуры переставляет! И характер, надо заметить, не сахар. Почему всю жизнь ее пестуют наставницы да учителя, а она не умеет, как Гвендолин, опустить глаза долу? Так и смотрит прямо своими голубыми блюдцами! На своего мужа и господина она тоже так глядеть будет? Как ваши дочери умудрились вырасти столь разными, миледи? Женщина мягко погладила мужчину по плечу: — Не яритесь, муж мой, умоляю. Она же ваше дитя. Кровь от крови, плоть от плоти. Его верхняя губа нервно дернулась, и он отвернулся к окну, за которым Всеокий разливал чернила ночи: — Оттого и злюсь, что люблю ее больше всех.