Сдавайся и Борись

После ярко освещенного храма и шумного торжества в замке Нодери тишина полутемных покоев казалась оглушающей. Мрак здесь рассеивали лишь напольные свечи, такие же огромные, как и в комнатке Элизы, и несколько свечей в высоком канделябре. Филипп отослал молодую жену вперед себя, когда заметил, что время уже близилось к полуночи, а та изрядно устала. Она силилась держать лицо, из последних сил улыбаясь то одним гостям, то другим, которые ей были совершенно не знакомы, морщась, отпивала из кубка крепленое вино и уже явно клевала носом. За свадебный обед, который плавно перетек в ужин, она успела пообщаться с братом и его другом, при одном лишь взгляде на которого, как отметил Филипп, ее щечки окрашивал смущенный румянец, и познакомиться с его супругой, небезызвестной мистресс Анной. Время от времени к Элизе подходил Беккет, и ни на одно мгновение Александр Вьери не оставлял ее в одиночестве. Кто-то садился за стол, кто-то вставал, произнося пожелания молодым. На столе одни блюда сменяли другие, кролик с луком и чесноком плыл за ягнятиной с анисовой тыквой, и можно было услышать, с какой частотой из бочонков вылетали пробки. Приглашенные менестрели и кто-то из слуг пели и читали стихи о ласковой весне и хмельной любви. В шутку спел даже старый конюх Гейл, которому аплодировал весь зал. Виконту не пришлись по душе ни взгляды Элизы, полные безнадежной тоски и безбрежной радости, которыми она награждала Томаса Орсеоло, ни ее смущение перед красавцем Мортимером, ни слова последнего, которые он адресовал его молодой супруге, целуя девичьи пальцы. А леди Мортимер глядела на своего мужа с таким неподдельным сочувствием и, как показалось Филиппу, со снисхождением, что ему на мгновение даже показалось, будто… Мужчина отрицательно покачал головой, делая несколько больших глотков вина. Он и не заметил, как опустела его чаша. И тут же плечом он ощутил невесомое прикосновение жесткого корсажа — Джуди задела его, наклоняясь, чтобы наполнить кубок. Филипп поморщился. Кругом творился какой-то хаос: он видел, как хныкала Мари, уводимая нянькой в свои покои, как рядом дрожала его невеста — уже леди Вьери, как Анна Мортимер хитро улыбалась Томасу, как Вильям едва ли не преклонял колено перед Элизой, и как переглядывались двое почтенных интриганов… Этот калейдоскоп людей, чужих эмоций и переживаний только обострял его собственные ощущения. А в душе Филиппа разгоралось неприятие, заставляя тушить голодное пламя алкоголем с насыщенным смолистым привкусом. Поэтому в свою спальню он вошел, уже нетвердо стоя на ногах. Он успел заметить выбегающую из комнаты служанку и сидящую на его огромной постели Элизабетту с судорожно сжатыми в замок запястьями. Она была облачена в белоснежную, расшитую бусинами и серебряной нитью сорочку. Ее руки в пене кружев казались выточенными из слоновой кости. Или так мерещилось от количества выпитого? Филипп опустил засов, запирая дверь изнутри. Девушка, конечно, вздрогнула от звука лязгающего замка, но глаз не опустила. Бормоча что-то непонятное даже для самого себя, виконт, не обращая внимания на Элизу, неровной походкой прошел к комоду в другой конец комнаты и принялся снимать сперва сапоги, затем синий парадный дублет. Громко чертыхнулся, не справившись с рукавами, и с силой сдернул его с себя. Жалобно затрещала по швам дорогая ткань, запрыгали по полу камни, которыми она была украшена. — Ну, хватит слезы лить, — усталым, но приказным тоном произнес Филипп, взглянув на девушку. — Иди сюда. Элиза тихонько всхлипнула и медленно, с опаской, приблизилась к мужу. Он затуманенным взором окинул ее с ног до головы и рубленым жестом протянул ей свои ладони. — Расстегивай. Она удивленно моргнула и под сумеречным выжидательным взглядом принялась освобождать обтянутые тканью пуговки манжет от петель. Филипп избавился от рубахи, стянув ее через голову, и тут же шагнул ближе к девушке. Он издал пьяный смешок и приспустил с ее плеч сорочку, которая при скольжении запнулась о естественное препятствие. Щеки Эли заалели. Он приподнял брови, долго и строго смотря ей в глаза. Она знала, чего он ждет от нее, по крайней мере, догадывалась, но было так страшно, что даже повести плечами было непросто. В конце концов, сорочка упала к ее ногам, и потемневшему взору Филиппа открылись слегка колышущиеся нежные грудки с розовыми ореолами сосков. Он шумно втянул воздух, и неприятная улыбка стала еще шире. Элиза даже зажмурилась, когда он коснулся тугих пружин ее золотых волос, острых скул, очертаний губ. На его пальцах до сих пор был липкий аромат мяса и специй. Филипп чувствовал, что голова его кружилась, да и самого его покачивало, словно на волнах. Тело невольно напряглось, сжалось тугой пружиной желания, и он притянул девушку к себе, ощущая, как вращается окружающий мир среди ярких пульсирующих точек. Второй раз за день он сцеловывал чужие слезы. Филипп замер на мгновение, вдыхая запах девичьих волос и ощущая ее заходящееся галопом сердце, развязал штаны, потянул вниз. Уже на кровати, резко опрокинув Элизу на живот, он подсунул руку под нежное бедро, с силой отводя его в сторону. Он тяжело дышал, сминал ее тело, проводя жесткими ладонями по плечам, рукам, раскрытой развилке ног, вжимался в нее, покусывая шею. Короткий крик боли — и комнату заполнили громкие звуки, утверждавшие право леди Элизабетты зваться виконтессой Вьери.

***

Александр был доволен. Отменный вкус Беккета пришелся весьма кстати в организации и церемонии, и торжества по случаю бракосочетания его сына и Элизы. Все было красиво, уместно и весело. Сейчас, когда за окном стояла глубокая ночь, а замок все еще гулял в честь союза молодого хозяина, Вьери-старший улыбался своим мыслям одной из самых лукавых своих улыбок. — …но вас влечет война, — услышал он слова Беккета, беседующего с Томасом. — Конечно, — сделав глоток вина, молодой мужчина вальяжно развалился на стуле, широко расставив мощные ноги. — Это у нас, у рыцарей, так заведено. Наша кровь кипит, желая боя. Только клерки способны безропотно сидеть над своими бумагами, запертые в тесных кабинетах. — Порой, молодой человек, даже самые безобидные из этих бумаг могут оставить вас без головы, — отозвался Джон. Александр рассмеялся. — Вот! Хоть вы скажите графу, ваша светлость, что наш спор не имеет смысла. — А в чем спор, позвольте узнать? Джон похлопал по плечу Томаса, подливая ему еще вина. — Мой дорогой шурин утверждает, что готов умереть в бою хоть завтра, едва он окажется с сиром Мортимером на рубелийской границе. — Вы так стремитесь умереть, сын мой? — участливо поинтересовался Вьери, постукивая пальцами по бокалу. — Боюсь, Всеокому Авирию ваши помыслы показались бы изрядно грешащими юношеским максимализмом. Впрочем, все мы когда-то такими были. — Мне не слишком приятен ваш тон, святой отец. Я был рожден и освящен мечом во имя рыцарских добродетелей, и мои стремления вполне себя оправдывают! Александр светло и безмятежно улыбнулся: — И много добродетельного вы совершили? — Достаточно, чтобы зваться сиром, — самодовольно отрезал он. — Увы, Томас, это слово не добавляет ни благородства, ни добродетели к имени, которое следует после него, — усмехнулся Джон. — Само по себе оно не имеет особой силы. Я слышал, леди Анна, — его собеседник выпятил грудь при упоминании женщины, — говорила, что вы хотите воевать ради славы. Ваш друг, сир Мортимер, тоже ведом этим желанием? — Этого я не знаю. Да и друзья мы довольно условные. — Понимаю, — многозначительно протянул Беккет. Святой отец задумчиво взглянул на Томаса, и мягкая улыбка вновь осветила его лицо. — Знаете, для рыцаря, сражающегося ради славы и денег, не может быть в сердце места для иной верности, кроме как собственному кошельку. Томас резко вскочил на ноги, шумя отодвигаемым стулом и даже расплескав вино в своем и паре соседских кубков. — Надеюсь, эти слова не относятся лично ко мне, святой отец. Все же вы — князь церкви, и не можете вмешиваться в светскую жизнь и осуждать воинов. — Разве я вас оскорбил, сын мой? Вы бы так резво не скакали — свадьба все же не у вас. Весь стол, привлеченный вспышкой Томаса, довольно захохотал, гремя посудой. — Вы забываетесь, ваша светлость! — воскликнул мужчина, схватившись за спинку стула. — Извинитесь! — Томас, мальчик мой, — ласково начал Александр, — будьте осторожнее. Я терпелив. И надеюсь не потерять ни терпения, ни чувства юмора, но есть вещи, которых я не могу позволить окружающим. Вы вряд ли увидите от меня снисходительность, которую я проявил бы к ребенку. Будьте мужчиной и прекратите этот спектакль. Я — слуга Всеокого, а не ваш брат по оружию. Томас сел, подрастеряв весь пыл. А Александр Вьери еще долго той ночью глядел на вспыльчивого молодого человека. Они были похожи с Элизабеттой, однако, не покривив душой, он с уверенностью мог сказать, что при рождении девушки Авирий явно был более щедр, чем при появлении на свет Томаса Орсеоло.

***

— Вам, верно, непросто находить общий язык со святым отцом. Говорят, он непростой человек. — На самом деле, миледи, совсем наоборот. С отцом своего мужа я хотя бы могу о чем-то поговорить, а вот при виконте язык словно прилипает к небу. Элиза прогуливалась по землям замка в компании Анны Мортимер. К ее удивлению, супруга ее несостоявшегося жениха пришлась ей по душе. Конечно, разница в возрасте у них была даже больше, чем с Гвен, однако женщина показалась ей интересной, неглупой и удивительно живой. Горящий взгляд, подвижная мимика и изящные жесты, несомненно, располагали к себе. Она будто всегда танцевала или играла во что-то, словно маленький ребенок. — Вот как? — изумилась Анна. — В таком случае вам повезло: такой влиятельный человек вам не просто родственник, но и друг. Такая личность! — Прошу прощения, леди Анна, о чем вы говорите? — Во имя Авирия, Элиза, в какой глуши вы росли, если до вас не дошли слухи о вашем свекре? Эли лишь пожала плечами. Вдали раздался звон колоколов. — Александр Вьери — без пяти минут архиепископ Лорвейский! — громким шепотом, прижав руку к груди, возвестила женщина. — Насколько я могу судить, он талантлив, умен и упорен. Меня это не удивляет. — По слухам, ему больше подойдет слово «упертый», а не «упорный». Всего пара букв, а какая большая разница, не так ли? — она легко рассмеялась. — А что вас смущает в виконте, моя милая? Обращение несколько смутило Элизу, и она, вздернув подбородок, внимательно взглянула в глаза женщине. В ее семье милыми они называли только близких людей: милый Томми, милая Гвендолин, милая Элиза. — Вы считаете меня подругой, миледи? — О, я бы очень этого хотела! — горячо заверила Анна в ответ, кажется, этот вопрос ее даже немного развеселил. Она улыбалась. — Вы юны, неопытны. Вам хочется помогать, да и я в вас вижу одного знакомого мне человека. — Кого же? — Себя семнадцатилетнюю. Я тоже ничего не знала об этом мире, тоже выросла вдали от большого города. И на своих ошибках училась обращаться с мужчинами. Надо все-таки признать, что мы, женщины, не распоряжаемся своей судьбой, Элиза. Она принадлежит им — не нам. Просто надо научиться тонко играть на их чувствах. Сложная и необходимая наука. — И вы хотите мне помочь с этой наукой? Простите мою дерзость, но с чего такая благотворительность? Анна покачала головой и вздохнула. Так, что ее груди красиво приподнялись в туго затянутом корсаже и, едва заметно колыхнувшись, медленно опустились. — Последние дни были не из легких, так что, пожалуй, это вас извиняет. Хотеть этого должны вы сами — не мне ведь жить бок о бок с этими вершителями судеб, — весомо заметила она уже без улыбки. — В вашей семье они довольно-таки сложные представители своего пола, Элиза. Эли пребывала в смятении. Потом она подумает, что если бы не искреннее сочувствие в словах леди Мортимер и ее желание помочь, она бы никогда не поделилась своими переживаниями. — Умом понимаю, что я стою только на пороге жизни, — негромко произнесла она, — однако в чувствах настоящий хаос. Я уже устала, леди Анна. От мужа, от его светлости, от Беккета, даже от этой маленькой леди Марии. Это неправильно. Анна сделала небольшой шажок к Эли и взяла ее ладони в свои, ощутимо сжала. — Учитесь защищаться, — твердо произнесла женщина, глядя в глаза мягко и участливо. — Чтобы защищаться, необходимо оружие. У меня его нет. — У вас есть ум и красота, Элиза. Девушка отвела глаза и горько усмехнулась: — Разве они могут стать оружием? — О, поверьте мне, в умелых руках и при правильном обращении они могут предрешить исход самой кровопролитной войны. Вы можете сражаться, дорогая. Главное — не рубить с плеча. Они помолчали. — И, Элиза, прекратите уже спускать этой маленькой соплячке ее фокусы. Я видела, как слуги второй раз за день чистили ваши свадебные туфельки от какой-то гадости. Сомневаюсь, что после церемонии вы в них вообще куда-нибудь соберетесь пойти. А ребенка надо приручать. Так что запоминайте, леди Элиза. Ваш урок номер один: Мария — это прекрасный инструмент управления ее отцом. Мужчина может не любить жену, но, скорее всего, он питает какие-то чувства к дочери. Это наверняка. И сразу урок номер два: прячьте свои досаду и боль от супруга. Влюбиться в страдающую женщину очень сложно. А вы еще так юны для настоящей боли. Дайте только срок, и этот суровый Филипп Вьери будет звать вас «моя леди» со всей доступной его сердцу нежностью. — Да разве это возможно? Она с грустью вспомнила утро после брачной ночи. Глядя тогда на спящего мужчину рядом, который так неосторожно придавил ее своей рукой поперек живота, она дала себе слово не распускаться. Камин успел полностью прогореть и остыть. В покоях было прохладно, как и в ее сердце. От Филиппа все еще несло выпивкой, и было противно лежать на испачканных простынях. Когда ее муж проснулся и широко зевнул, он опять строго, как ночью, оглядел Элизу и резко подался вперед. Девушка даже испугалась, эти темные глаза ввергали в оцепенение: оттого, что они не выражали ничего, кроме прохладной скуки и безразличия. Филипп запустил руку в вырез сорочки и обхватил нежное полушарие, помял, потеребил горошину соска. И только вынырнув из кружевного ворота, жестко произнес: «Приводи себя в порядок. Я уезжаю». — Не сомневайтесь, Элиза. Видно, что ваше сердце в смятении — убедите Филиппа, что любите без памяти, любите душой, умом и сердцем. Постепенно, по капле. Лаской приручить можно даже медведя. А настоящая любовь придет, — она лукаво улыбнулась, слегка прищурившись. — Может, даже не к мужу. Тогда же Анна неожиданно призналась, что автором таинственной записки и подаренных цветов была именно она, и от всего сердца просила простить ее порыв. — Вы? — громко переспросила Элиза. — Миледи, но зачем? — Хотите — верьте, хотите — нет, милая Эли, но я просто хотела вам посочувствовать и пожелать вам удачи. Сир Мортимер любил и, вероятно, все еще любит вас. А мое сердце навсегда предано другому человеку. Только вот я, в отличие от вас, старше и опытнее, — она легко рассмеялась. — Ради Всеокого, миледи, не смотрите на меня так, будто я — воплощение дьявола на земле. Не думайте дурного. Я точно знаю, что вы с Вильямом никогда не были любовниками — для этого достаточно только взглянуть в ваши глаза. И я знаю, что в его отношении ко мне вы не виноваты. Хотя, пожалуй, если бы он не тосковал по вам, ему было бы легче пережить наш союз… С каждым словом у Элизы все больше перехватывало дыхание. — Леди Анна, прошу вас! — выдохнула она чуть слышно. — Мне не следует этого знать! — Давайте будем откровенны, моя милая: под венец за первого встречного бегут, когда надо прикрыть грех. Это всем известно, а о моем грехе кричал едва ли не каждый глашатай в Виствирнее. А знания никогда не бывают лишними, вы в этом еще не раз убедитесь. — Должна вам сказать, что с первым встречным вам повезло, — заметила Эли с усмешкой. — Так и есть, — со вдохом согласилась женщина, заправив локон за ухо. — Но я говорю это вам из искреннего желания поделиться опытом, ошибками. Честно говоря, меня дрожь охватывает, когда я гляжу на виконта Вьери, — Анна заметила, как поникла девушка, и как опустились ее плечи, — но я точно знаю, что он будет покорен вами. Даже взгляды моего мужа пойдут вам на пользу. — Только бы Филипп не озверел от этих открытий. — Не грустите, леди Вьери, вспомните, что я сказала вам о медведе.

***

Джон Беккет широким уверенным шагом пересекал улицу столицы. На его лице не отражалось ни следа усталости прошедших дней. Его интуиция всегда твердила ему: после отменного праздника следует неожиданно свалившийся ворох срочных дел. Да, свадьба удалась на славу. Лучшие музыканты, вкуснейшие яства, самое хмельное из всех вин Виствирнеи, — все это было на церемонии бракосочетания виконта. Даже невеста, как подумалось Джону, когда он удерживал ее своими мясистыми пальцами у алтаря, была несравненно прекрасна и нежна. Думать о Гвен не хотелось: слишком свежи были неприятные воспоминания о реках слез, сером цвете некогда нежной кожи и тихом лепете оправданий. Вскоре он уже шел по приемному залу в Лорве. Зачем? Чтобы обмолвиться парой слов с человеком, от которого теперь зависело очень многое. Чтобы еще раз удостовериться в твердости их планов, услышать его мысли, получить благословение. Джона ожидали и без проволочек пригласили к архиепископу. — Прекрасно выглядишь, друг мой! — приветствовал его знакомый бодрый бас. Граф ухмыльнулся и медленно опустился на колени, молитвенно сложил руки. — Благословите, святой отец. В лице Александра что-то неуловимо дрогнуло. И, совершив необходимый ритуал, он сразу же отвесил мужчине едва ощутимый подзатыльник, помог подняться. Оба глядели друг на друга, тая улыбки в уголках рта. — Рад, что ты зашел, Джон. С минуты на минуту придет посланник Кристр, и при этом мне нет нужды скрываться. — Уже пожинаешь плоды своего успеха? Лиловая епископская сутана, определенно, тебе к лицу. — Нашего успеха, друг мой. Но это только начало, я это знаю. — Что скажешь посланнику, Александр? Мы же оба понимаем, что благодаря твоему новому посту в церкви его желание свести дружбу с архиепископом Лорвейским только возросло. Наши договоренности в силе? — Как всегда, — скупо кивнул головой Вьери. — Мы действуем по плану, но не исключаем удачных импровизаций. Теперь, несмотря на наше выгодное положение, когда мы ступили из тени в свет, наше положение недостаточно твердо. Затаиться будет нелегко, а мне — и вовсе невозможно. Чем больше фигура, тем тяжелее ее ворочать. Еще во времена своей юности и славных путешествий по храмам Всеокого Авирия в разных уголках виствирнейской земли Александр посеял семена своего несомненного, как он полагал, возвышения среди князей церкви. И вот, наконец, эти семена дали не только хорошие крепкие всходы, но и плоды. Всю жизнь он знал лишь одну истину: «Власть — это власть» — никаких романтических отступлений, изящных фраз и красивых эпитетов. И приняв эту мысль за данность, он решил играть в ничего не значащие мелкие и крупные интриги вокруг этой власти. Но он всегда был незаметным игроком, и это был его осознанный выбор. Александр знал, что его упорный труд и терпение однажды будут вознаграждены стократно. — Мы знали, что так будет, друг мой, — крякнул Беккет в ответ. — Как тебя приняли в курии? Тень хищной улыбки скользнула по тонким губам: — Все предпочитают восходящее солнце заходящему, Джон, — он сделал небольшую паузу и добавил жестким и требовательным тоном: — Верь мне. Он сделал широкий приглашающий жест в сторону одной из панелей с богатой отделкой и панно, изображающим виды на Лорвейские холмы. За этими образчиками тонкого искусства скрывался узкий вход в целый лабиринт узких коридоров, через которые можно было попасть во внутренние комнаты храма. Открывался проход хитроумным механизмом, скрытым за ликом Всеокого, который здесь служил не только религиозным символом, но и хранителем тайного пути. Панель, повинуясь желанию Вьери, послушно отъехала в сторону, открывая взору мужчин мягкое кресло и невысокий столик с графином вина и фруктовым блюдом, дальше проход был занавешен черным отрезом дорогого бархата. — Это мой обед, я полагаю, — задумчиво проговорил граф. — Александр, это потрясающе! И много тайн хранит твой кабинет? Кстати, боюсь, что сытым я в этих застенках не останусь. — Ну-ну, — рассмеялся Александр. — К обеду ведь прилагается интересный разговор, это и будет основным блюдом, а вино и фрукты — лишь десерт. Да, мне кажется, секретов здесь больше, чем пока мне под силу обнаружить. Ты ведь понимаешь, что намеренно со мной делиться этим никто не станет. Несколько минут им потребовалось, чтобы расположить грузное тело Беккета в потайной комнатке, габаритами походившей на три платяных шкафа, и задвинуть панель. И только Вьери чинно уселся за свой массивный рабочий стол, как раздался негромкий, но требовательный стук в дверь. — Святой отец, — на пороге стояла высокая смуглая фигура Кристра, за его спиной был еще один мужчина. — Доброго вам дня, господа! Входите и будьте в моих скромных владениях желанными гостями. На поясе посланника в свете полуденного солнца сверкнул один нож — так что по обычаям Дюн он считался безоружным. Кристр учтиво склонил голову и, подав знак своему помощнику оставаться за дверью, шагнул вглубь кабинета. — Я рад видеть вас, архиепископ, — сказал он негромко. — За себя и своего человека обещаю чтить ваше гостеприимство и вести себя, как должно гостю. Они поклонились друг другу и расположились в креслах подле рабочего стола. Александр собственноручно разлил по кубкам вино. — Примите мои искренние поздравления, ваша светлость, — пригубив напиток, проговорил посланник. — Слухи о вашем триумфе слышны едва ли не из каждого уголка города, что уж говорить о замке Его Величества. Вьери довольно улыбался, постукивая длинными пальцами по парчовым подлокотникам. — Говорят, что люди, которым довелось побывать под лучами королевского внимания, очень тяжело расстаются со двором — долго не видеть короля, значит, не видеть само солнце. — Люди много болтают, ваша светлость. Так было всегда. — Но вы бы приняли виствирнейский двор за солнце, — медленно, смакуя каждое слово, будто перекатывая на языке терпкое вино, — если бы по правую руку от принца Джеймса стояла зеленоглазая Фрейя, не так ли? Пару мгновений ничего не происходило, но вдруг тишину кабинета разрезал каркающий, но искренний смех Кристра. — О да, — он все еще посмеивался, — я счастлив, что нам не пришлось долго расшаркиваться, господин архиепископ. К этим светским извращениям я так и не привык. — И я счастлив, что смог угодить вам. — Что вы думаете о нашей дружбе? О религии и о союзе вашего королевства с Белыми Дюнами? — Посланник Кристр, должен признаться, что ваше расположение нам очень льстит, и не могу не признать, что выгоды очевидны с обеих сторон. Поэтому я, насколько возможно, хотел бы, чтобы между мной и вами установились доверительные отношения. О религии… я могу говорить о ней долго и вдохновенно, но вряд ли вы пришли за этим. Скажу только, что здесь есть много моментов, которые смущают меня и как простого человека, и как архиепископа Лорвейского. А союз с Белыми Дюнами, на мой взгляд, — и мне кажется это очевидным — лучший из тех брачных союзов, которые доступны Его Высочеству. — Что вы имеете ввиду, говоря о религии? — губы Свартабрана скривились. — Я, прежде всего, служитель церкви, посланник Кристр. А интересы церкви, как и пути Всеокого Авирия, неисповедимы. — А ваши интересы, ваша светлость? — Мои интересы прочные, но гибкие. Я не жажду ни монаршей власти, ни любой другой. Надеюсь, вы согласитесь, что сила ради силы — слишком поверхностный мотив к действиям. — Иными словами, рассчитывая на вашу помощь, я должен предоставить вам гарантии того, что никак не омрачу вашу репутацию. При этом каждый останется при своих позициях и выгодах. — Я даже стал забывать, посланник, какое же это удовольствие, — он сделал многозначительную паузу, — иметь дело с умным человеком. Совершенно верно. Глаза Кристра хитро сузились.  — Тысяча скойцев вряд ли вас устроит в вашем нынешнем положении. Полагаю, полторы тысячи вперед, и у вас полная свобода действий, и две — после. — Независимо от исхода нашего с вами сотрудничества, — подался вперед Александр. — Нет, это невозможно, ваша светлость, — он покачал головой, и глаза его запылали сумрачным огнем. — Вы введете Белые Дюны в лоно церкви Всеокого Авирия. Слова прозвучали требовательно. Мужчины ни на миг не забывали, что один из них является полновластным князем божьего дома, а другой — влиятельным лицом другого государства. Молчание затягивалось. За стеной что-то стукнуло, но Вьери даже не повел бровью. — На это могут уйти годы, много золота и еще больше — человеческих жизней. — Пути Всеокого неисповедимы! — напомнил посланник с улыбкой и, понизив голос, добавил: — У меня есть верный человек с хорошим клинком. А у вас, ваша светлость?