Сдавайся и Борись

Два всадника ворвались во внутренний двор. Копыта громко отбивали два разных, но таких схожих ритма. И только один из них совпадал с заходившимся от приятного волнения сердцем леди Мортимер. За время отсутствия мужа она вся извелась, и на то у нее было множество причин. Во-первых, Анна была очень деятельной женщиной, и ее энергия кипела в заточении, не имея выхода. Во-вторых, она, в самом деле, всем своим существом ощущала тоску и боль от разлуки с Его Величеством и расходовала все свои силы, чтобы не отправлять Рикарду письма каждый божий день. И в-третьих, безразличие супруга и его решение оставить ее здесь в одиночестве не добавляли оптимизма в ее достаточно серое — после яркой, наполненной десятком событий, сотней сплетен и интриг, которым не было счета, придворной жизни — существование. Именно существование, так она себя чувствовала последние дни. Ведь король не отвечал на ее пылкие послания, вникать в хозяйственные дела ей не хотелось, а увеселений отродясь не было в этом захолустье. Анна вся извелась с того времени, как стала слышать свою новую фамилию. Но вот один из вассалов мужа сообщил ей, что тот подъезжает к своим владениям. И сейчас она стоит на улице, как и приличествует благодетельной супруге, и ждет, пока мужчины спешатся. Анна ощутила, как внутри, где-то в животе клубится предвкушение. Кто же этот второй мужчина? Она встретилась глазами с Вильямом, когда тот снимал шлем со стальным переносьем и откидывал назад кольчужный подшлемник, обнажая развевающиеся русые волосы и щетину на лице. Подражая самым изысканным манерам, она присела в глубоком реверансе, какой не всегда исполняла даже в тронном зале. Как быстротечна эта жизнь — вот ты кланяешься королю и делишь с ним ложе, а вот ты посреди пыльного двора в ветреную погоду расшаркиваешься перед мужчиной, который лишь пренебрежительно на тебя глядит. И в этом взгляде нет ни капли привычного для Анны восхищения. — Добро пожаловать домой, муж мой! Коротко кивнув ей, Вильям повернулся к своему спутнику, и сначала представил его паре вассалов, встречающих хозяина, и только потом — Анне. — Познакомьтесь с моим братом по оружию, миледи, сиром Томасом Орсеоло. При упоминании фамилии юноши — так молодо тот выглядел — на лице женщины отразилось изумленное выражение. — Приятно познакомиться, сир! Друзья моего супруга — желанные гости в нашем доме, — она повторила свой изящный маневр с низким поклоном, приложив руку к налитой груди и демонстрируя тонкое запястье. — И мне приятно, леди Мортимер. Признаться, я уже думал, что мы никогда не доберемся до ваших владений. Теперь-то мне ясна причина выбора столь отдаленных земель для родового гнезда. Оказывается, Вильям прячет в застенках невероятное сокровище! — Вы слишком добры, сир, — Анна очаровательно покраснела, тут же опуская ресницы. — Прошу, проходите! Купальня и горячий обед уже ждут вас. Анна не могла не оценить и по-юношески дерзкие кудри, и бравую ширину плеч, и блестящее на солнце новенькое оружие сира Орсеоло. Не такой красавец, как Мортимер, но зато какой улыбчивый, открытый и обаятельный молодой человек! И в его глазах она все-таки заметила этот приятный женскому сердцу восхищенный блеск. О, как же это изумительно — закидывать удочку, зная, что до последнего будешь притворяться уловом. И Томас повелся. Поначалу эту заводило Анну до безумия. «Наконец-то! Наконец, я получаю именно то, чего на самом деле заслуживаю», — думала она, когда их гость делал ей маленькие тайные подарки, гладил по ручке, уговаривал не хоронить себя в этом Всеоким забытом месте. А она лишь склоняла голову, позволяя темному локону упасть на такие же темные, как терновая ягода, глаза, и тихо просила не подавать ей пустых надежд. Вильяма собственная жена не очень-то волновала, поэтому небольшая интрижка прямо под его носом протекала тихо, мирно и незаметно. А в день, когда Анна уже устала водить Томаса за нос, играя с ним на все лады: и отводя рассеянный, но все время цепляющийся за него, взгляд, и играя тонкими пальцами с ожерельем на шее, и смущаясь, перемежая неуверенность с порывистостью, — он получил срочное послание из некоего Нодери-кастла. Мужчины заперлись и долго что-то обсуждали. А Анна, обнимая себя руками, ожидала, когда же хоть кто-то из них выйдет в небольшой сад, где она любовалась уже угасающим цветением плодовых деревьев. Стоял довольно прохладный вечер, и в этом сезонном увядании женщине на ум приходила горькая ассоциация с собственной судьбой: распуститься лишь раз столь ярким пьянящим цветом, чтобы в конце концов угаснуть. Не это ли самая печальная из жизненных истин? — Ах, леди Анна, вы здесь! А я уж думал, это видение — прекрасное видение из сна, где темноокая волшебница говорит со своими подопечными среди зеленых угодий. Ветер принес слабый мужской запах. Незнакомый, но приятный, полный силы и дерзости. — Боюсь, в вашей жизни слишком много баллад, дорогой сир Томас, — обернувшись к нему, мягко проговорила женщина. — Но как иначе? Таков наш рыцарский удел: мы рождены для служения королю и прекрасной даме! Он присел рядом с Анной, внимательно вглядываясь в ее лицо. — Вы грустны, миледи? Коснувшись подаренного им браслета, Анна медленно покачала головой. — Сир Томас, вы, вероятно, покидаете нас, — она отвернулась от него, зная, что особенно хороша, если смотреть на нее в профиль. И через мгновение она ощутила легкий, словно прикосновение нагретого солнцем розового бутона, поцелуй в шею. — Томас! — громким шепотом возмутилась она сразу после того, как шумно вздохнула. — Стыдитесь! — Анна, вы столь прекрасны, что я не смог устоять, — улыбнулся в ответ ничуть не раскаивающийся мужчина. — И вы правы, миледи. Моя сестра выходит замуж, меня хотят видеть как представителя нашей семьи, если у меня есть такая возможность. Конечно, для этого мы с Вильямом вынуждены несколько скорректировать наши планы. Однако это вовсе не обязательно, — добавил он, и на его губах появилась усмешка, — если вы так не хотите прощаться со мной раньше срока, миледи. — О, да вы флиртуете со мной, сир Томас! — снова упрекнула его Анна, лукаво улыбнувшись. — А я, между прочим, честная замужняя дама. — Разве я принуждаю вас солгать? Но вот если бы я смог выкрасть вас… — Ах, Томас, как вы можете! — казалось, она захлебнулась эмоциями, но женский взгляд из-под ресниц говорил противоположное ее алым, словно рубин, устам. — Я не хотел вас расстроить, миледи. Прошу, не обижайтесь на меня. Я простой солдат, которому под силу только держать копье и наносить смертельные удары. Увы, ни красиво говорить, ни тонко чувствовать я не был обучен. — Поверьте, это меня не удивляет. Пожалуй, выучиться чувствовать невозможно: это или есть, или нет. Ответьте, — она задумчиво взглянула вдаль, все еще поглаживая свое запястье, — зачем вам эта война? Я смотрю на вас и поражаюсь: вы так рветесь на нее, и это за гранью моего понимания. — Вы знаете, в чем мы клянемся в день, которого ждет каждый глупый мальчишка, годы подряд бегая за своим сюзереном то с кувшином вина, то с его амуницией? Мы обещаем быть рыцарями миролюбивыми, отважными, верными и преданными. Но вот загвоздка, леди Анна: мир и судьба воина — вещи едва ли совместимые. Мы стремимся к миру в своих домах, со своими семьями и женщинами, но на самом деле сердца многих из нас отданы одной-единственной женщине с множеством лиц: борьбе, войне и славе. — Я жалею и искренне восхищаюсь вами. Вы плаваете при сильном ветре, сир Томас, и я надеюсь, он никогда не натолкнет вас на скалы. — Даже если и натолкнет, миледи, я точно знаю, ради кого и ради чего я умру, — и в ответ на ее невысказанный вопрос во взгляде он продолжил: — Ради моего короля и ратной доблести. Женщина довольно улыбнулась, словно он подтвердил ее догадки. — А вы не ответили, простите ли вы мне мою дерзость, леди Анна? — заметив смену ее настроения, спросил мужчина. Она всем телом развернулась и подалась к Томасу, замерев на мгновение почти у самого его лица. — Только если вы возьмете на свадьбу вашей сестры и меня, — произнеся это шепотом, она нежно коснулась поцелуем уголка его губ. Однако Орсеоло оказался вовсе не таким трепетным, как маленький соседский мальчишка из ее юности, и не остался доволен этим мимолетным прикосновением. Его губы накрыли ее, сминая все призрачные, и оттого невероятно соблазнительные, крепостные стены. Наконец он оторвался от Анны, заставляя ее задрожать всем телом, и провел пальцем по ее полураскрытым припухшим губам. — Я поговорю с Вильямом, — заверил он ее, довольно ухмыльнувшись.

***

Шорохи, скрипы изогнутых когтей, тихий горловой клекот. Филипп приветственно кивнул в ответ. У этого красавца с каплевидными рыжими пестринами на брюхе даже не было имени — просто Птица. Хотя Филипп взял его прямо из гнезда, сразу после рождения. Сам после первой линьки подрезал ему когти, сам привязывал к лапке колокольчик и собственноручно зашивал веки. Ему нравились соколы, эти гордые хищные птицы, ловчие властелины неба. И в каком-то смысле Филипп отождествлял себя с ними. Его до дрожи завораживала мысль о том, что человек способен приручить любое четвероногое животное, поборов его грубой силой и другими средствами, но птицу — никогда. Они кружили высоко в небе, красивые и недосягаемые, и их можно было поймать, но вот для того, чтобы выдрессировать, требовался особый человеческий талант. А соколиную охоту Филипп и вовсе возводил в ранг искусства. Его отец считал, что у сына несомненный дар, и не мешал его пристрастию: он видел, как Филипп выучивал птиц сидеть у него на руке, дразнил дичью и обучал посвистываниям. В продуваемом ветрами донжоне*, где находился соколиный вольер, прямо на каменном полу, сидел Филипп. Он негромко переговаривался с Птицей и любовался закатом. Вечер только начинал угасать к ночи, предвещая тихий сон тем, кто еще не ложился. Солнце устало покидало свой пост, и последние лучи еще золотили верхушки деревьев и черепицу деревенских домишек. Последние несколько дней мысли мужчины были посвящены — вопреки многолетней привычке — не только лишь бумагам, депешам и голубиной почте. Он думал о своей нареченной. «Еще пару месяцев назад жизнь казалась простой и понятной, но отец…» — Филипп привычно нахмурился. Нет, он не сокрушался и даже понимал, что в этом состоит его долг, и поддерживал отца. По договору, составленному Гордоном, этой леди полагались земли и еще всякая мелочь от Джона Беккета в качестве приданого. Эти участки после заключения брачного союза станут заменой тем, которые Александр раздарит за пост архиепископа. И получится, что человек со стороны к материальному положению святого отца не сможет предъявить никаких претензий и, соответственно, — никаких подозрений в подкупе собрания церкви. Земли, унаследованные Элизабеттой, перейдут в полное владение семьи Вьери и с помощью того же Гордона будут переименованы. Одна-две буквы порой решают многое. И затем, со временем, быть может, через годы, земли вернутся обратно к Беккету и его родственникам. В этом смысле очень удобно подвернулась незамужняя сестра графини — и сам Филипп тоже. Сошлись, как детали двух разных мозаик, удачно повторив каждую шероховатость и впадинку друг друга. И причина его недовольства крылась вовсе не в том, что он не признавал срочности собственной женитьбы, не в том, что его бы тяготила еще одна женщина в доме и даже не в том, что будущая супруга могла оказаться истеричной уродиной. Филипп, несмотря на свою бесконечную преданность отцу, терпеть не мог быть ведомым. А чувствовал он это очень тонко: он вел дела с вельможами, которые, будь их воля, прихлопнули бы его как назойливую муху. Поэтому Филипп всегда был осторожен, неизменно учтив и собран. И интуиция никогда его не подводила. Его описывали знакомым так: если вы повстречались с Вьери в темном переулке и имели неосторожность досадить ему, навряд ли вы унесете оттуда ноги. У него не было той родословной, какой принято кичиться при дворе. Да и само его происхождение было далеко от благородного: Филипп был бастардом. Признанным, с отцовской фамилией и всеми правами, но все же бастардом. И сам он ни на один день своей жизни не забывал об этом. Александр Вьери никогда не был женат, и из-за собственного честолюбия вряд ли бы решился на брак. Все же его амбиции в духовной стезе были ошеломительными еще с юности. А ни архиепископу, ни тем более главе церкви Всеокого не было положено познавать никакую другую любовь, кроме божественной. Филипп фыркнул, прервав свою трескучую трель, и тут же заклекотала Птица, будто отвечая ему. Любовь. Красивое слово на бумаге, изящный инструмент на устах менестрелей, исполненный силы символ в проповеди. Но любить женщину — не родную дочь, а жену? Нежная привязанность, мягкая забота, неразумная одержимость? Нет, ему это было не знакомо. С другой стороны, сносной к пониманию Филиппа, если взглянуть на эту Орсеоло, глазам было приятно. Совсем еще юная, мягкая и боязливая — чистый гнездовой птенец. Красивая, с большими светло-голубыми глазами, как звонкое весеннее небо, с родинкой, притягивающей взгляд к сочному бутону губ. Стояла тогда перед каретой с ровной спиной и смущенной улыбкой, прикладывая к этому титанические усилия, внимательно слушала и складно отвечала. И сегодня в церкви — все та же ровная спина, королевское спокойствие, хотя невозможно было не заметить, что эта маленькая головка полна дум. Разумеется, Филипп видел и овладевал женщинами гораздо красивее ее, но эта девочка словно светилась изнутри согревающим золотистым, как и ее волосы, светом. — Папа? — услышал он умилительно-звонкий голосок позади себя. — Мари? Позвольте узнать, почему вы еще не в постели, юная леди, и что, ради Всеокого, у вашей няни вместо глаз? — Я сбежала от нее, — тихонько, словно делясь страшной тайной, проговорила она. — Но я всего лишь на минутку. Я знала, что ты здесь. Девочка приблизилась, приглаживая растрепавшиеся черные косы, постучала пальчиками по вольеру. Филипп улыбнулся и отвел руку дочери подальше от Птицы. — Я слушаю, Мари. — Папа, эта женщина не может просто уехать обратно? — спросила она, теребя замызганные к вечеру рукава платья. — Она нехорошая. Филипп глубоко вздохнул и покачал головой, приобнимая малышку и усаживая ее к себе на колени. Птица заклекотала, словно заворчала. Несколькими днями ранее, когда Мария только узнала, что ее отец женится, впала в настоящую истерику. Девочка плакала навзрыд, билась, даже начала задыхаться. Филипп тогда испугался не на шутку, но няньки и горничные кое-как успокоили ребенка, суля то пряники, то те самые дивные носочки. В тот день у Филиппа и зародилось семя сомнения: стоит ли женитьба семейных передряг и слез Мари? Но разве его невеста — та, которая «не бриллиант чистой воды, но» — сможет обидеть его малышку? — Мы ведь ее совсем не знаем, — негромко ответил мужчина, глядя на горизонт. — Леди Элизабетта будет жить здесь, Мари, будет зваться моим именем и станет хозяйкой этого дома. — Но зачем она нам? — Мари, — терпеливо повторил он, — это взрослые дела, дочка. Если так было решено, значит, так надо. Запомни это, пожалуйста. И я больше не хочу слышать этих вопросов. Мы договорились? Девочка насупилась, пряча лицо на груди отцовского дублета. — Леди Вьери, я не услышал ответа. — Договорились, папа, — выдохнула она. — А завтра будет пирог? — Конечно, будет. Разве сможет Мадж оставить такую послушную девочку без ее любимого пирога? Завтра большой день: увидишь много интересного и красивого. И ты скоро станешь девушкой на выданье, тоже облачишься в белое платье и выйдешь замуж за достойного мужчину. — Папа, а вот Мадж сказала, что эта женщина — Всеокого Авирия ради, совсем еще ребенок. Да, кажется, так и сказала. Как такое может быть, если я уже скоро стану невестой? Лицо Филиппа заметно скривилось, он прикрыл глаза и потер лоб ладонью. И почему с женщинами так сложно? Даже с самыми маленькими. Вряд ли он мог назвать себя неучтивым по отношению к Орсеоло — они и сказали за эти дни друг другу всего пару слов. И завтрашний день, по сути, мало, что менял в нынешнем положении дел. Разве что на бумаге. Как говорят, привычка — вторая натура, а вязь букв на юридических документах была для Филиппа ближе и зримее, чем чужие эмоциональные вспышки. Он мог себе представить, что испытывает совсем юная девушка в преддверии собственной свадьбы, но понять не мог. И не видел в этом смысла. Он мог попытаться успокоить дочь, но понять всего, что она чувствовала, даже не пытался. Он задумчиво поднял глаза на появляющиеся звезды. Хотел бы он прочесть по ним, что ему уготовано легкое и приятное будущее. Однако не мог.

***

Элиза проснулась засветло, и в первое мгновение даже не поняла, где находится. И только затем, оглядев комнату, уже подготовленную к сборам, вспомнила, что сегодня — тот самый день, ради которого и воспитывается девочка учителями и наставниками. День ее свадьбы. Или продажи — Эли не очень понимала, какую выгоду принесет этот брак ее семье и семье Вьери, но в том, что она существует, даже не сомневалась. И она очень волновалась. Страшно уже не было, но зудящее чувство засело под грудью еще со вчерашнего вечера, и его не смыли даже слезы. Вчера она с горечью осознала тревожный факт: впервые в жизни она осталась по-настоящему одна. Среди слуг, горничных и расшаркивающихся лакеев — среди чужих людей. Отныне она была сама по себе. Без отца, без Гвендолин, даже без старой сиделки Ноны. И это осознание теперь пугало ее больше, чем предстоящая церемония, брачное ложе и пронзительный взгляд темных глаз ее жениха. — Доброе утро, миледи! — поздоровались вошедшие в покои Мадж, Полли и Джуди. — Доброе! Эли спрыгнула с высокой постели и босиком прошлепала к тазу с водой для умывания. Пока она смывала с лица и шеи следы мягких объятий сна, служанки принялись суетиться вокруг. Мадж пристраивала на кровати поднос с завтраком, не забывая поторапливать девочек, Полли доставала батистовую камизу, а Джуди устраивала подвенечное платье на раскрытой дверце шкафа. Глядя на этот ураган в маленьком ограниченном пространстве, Элиза даже улыбнулась и потянулась к кружке медовухи, из которой поднимался ароматный парок. Еще даже не сделав глоток, она прикрыла глаза от удовольствия и… задержала напиток на языке, проглотила. Все-таки издержки воспитания брали свое. — Что-то не так, миледи? — Мадж, пригубите, пожалуйста, моей медовухи, — коротко ответила Элиза, протягивая женщине кружку. Недоумевающая служанка с готовностью отпила и, не удержавшись от гримасы, закашлялась. — Это что же… это как же? — Да я вот тоже хотела поинтересоваться: вдруг в Лорве такая традиция — перед свадьбой угощать невесту медовухой, разведенной мылом? — Нет, миледи, что вы! Ведь я сама управляю делами на кухне, так вот… А почему именно невесту? — Оттого, что я уверена, напиток виконта, в отличие от моего, почти наверняка не побывал в прачечной. Кто готовил завтрак? — Миледи, прошу вас… я тут не при чем. Так вот, готовила я и помощница моя по кухне — Джуди. Только мы ничего, миледи. Клянусь вам, ничего мы не делали с медовухой! Элиза взглянула на горничную, с которой накануне застала своего жениха. — Джуди? — строго проговорила она, вспоминая, как хорошо этот тон выходил у Гвен. — Я не знаю, леди Элизабетта! Честное слово, я просто рядом стояла. — Кто еще был на кухне? Вспоминайте. Мария была? Женщины тревожно переглянулись, и Джуди уставилась в пол, разглаживая на своем платье невидимые складки. Повисла тишина. — Была, миледи, — выдохнула Мадж, затаив дыхание. Элиза лишь досадливо покивала и устремила на служанок прямой взгляд. — Принесите мне воды. Надеюсь, на этот раз можно рассчитывать на большую внимательность с вашей стороны? — Да-да, конечно! — уже на ходу ответила Полли, уносясь из покоев. Для Эли все было ясно. Но скандалить в день собственной свадьбы не хотелось совершенно. Пока девушки во главе с прикрикивающей на них Мадж крутились вокруг нее, она думала, как же найти к девочке подход. Они ведь и обмолвились друг с другом лишь несколькими словами! Разве была она достойна такой мелкой пакости? И ответ приходил мгновенно: однозначное «нет». Джуди ловко и умело колдовала над прической. Она скручивала светлые локоны Элизы на макушке в сложную косу, похожую на корону, оставив остальные каскадом ниспадать по спине. По отношению к девушке Эли не испытывала негативных чувств. В ее сердце и разуме царил самый настоящий хаос. Кажется, она все еще была сбита с толку. Столько проблем и потрясений после тихой домашней жизни, где самым большим стрессом было недовольство учителя, вызывали у девушки легкий ступор. Она поморщилась, когда очередная шпилька неприятно кольнула кожу головы. — Простите меня, — тихо извинилась Джуди, и Эли показалось, всего на одно мгновение, что та просит прощения вовсе не за шпильку. — Полли, корсет нужно затягивать сильнее! Так вот! — скомандовала Мадж. Пара резких сильных движений — и из Элизы едва не вылетел последний дух. «Кажется, этот день я все-таки не переживу. В лучшем случае свалюсь в обморок прямо на церемонии, не дойдя до алтаря», — мелькнула в голове шальная мысль, и девушка издала нервный смешок. — Хватит! — отозвалась она на их рвение. Девушки с восторженными вздохами еще немного поводили вокруг Эли ритуальные хороводы: то расправляя одну юбку, то подгибая край другой, то поправляя ткань лифа. Облаченная в платье, она уже по-настоящему ощущала себя невестой. Прикрыв веки, она попыталась расслабиться и отвлечься от бесконечного мельтешения. Вот Мадж складывает руки под сердцем, и служанки следуют ее примеру, произнося простые слова коротенькой молитвы. Вот Полли, щебеча про ее прекрасный тонкий стан и невероятный наряд, наносит на щеки леди золотисто-розовую пудру. Вот Джуди на вытянутых руках несет фату, кротко улыбаясь и не поднимая глаз. — Пора, леди Орсеоло! — услышала она голос мастера Гордона. — Все ждут вас. «Ну, вот и все. Теперь только вперед», — в глазах опять защипало, и Элизе пришлось заставить себя сморгнуть слезы и проглотить вставший в горле ком. В конце концов, ей ведь еще как-то и брачные обеты надо произносить! В храме Всеокого две широкие свечные полосы, будто парившие над проходом, тянулись от порога к алтарю. Под сводами толпились приглашенные гости, ближе к выходу — замковая прислуга, и это пестрое море людей зарокотало сильнее, стоило невесте появиться в дверях. Ах, какое на ней было платье! Пышная юбка от талии до пят казалась воздушной, так искусно были собраны в волны многочисленные слои жемчужного атласа, так ложились они друг на дружку мягкими белоснежными облачками. Сияющее жемчужное чудо очерчивало крепкую грудь, прикрытую тонким тюлем, узкую талию и дивную линию шеи и округлых плеч. И как бы ни было Элизе сейчас страшно и волнительно — ей хотелось смеяться. В голос, хватаясь за живот и вздрагивая всем телом. Ведь она выглядела сейчас почти так же, как и Гвендолин: утонченная невеста и Беккет рядом. Правда, сегодня он был не женихом, к счастью. А как она тогда обливалась слезами! Смешно вспомнить — ей вот тоже в пору устраивать великий водоразлив, думала она, глядя на широкую спину жениха в противоположном конце храма. Но разве стоит убиваться по тому, чего не в силах изменить? Быть может, Гвен пришла к такому же выводу? Заиграла торжественная музыка, и Элиза под руку с графом шагнула вперед. Гармония церковных благовоний окутывали ее теплым и ненавязчивым ладанным дымом. И в этот момент тоской ее кольнула мысль об отце. Конечно, умом она понимала, что он не мог оставить больную матушку и ослабшую после горестных напастей Гвендолин, но сердце жаждало настоящей и крепкой поддержки. Кажется, впервые в жизни Элиза, ступая по усыпанной цветами и монетами дорожке, боялась оступиться. — Кто отдает эту женщину этому мужчине? — громко и торжественно вопросил служитель. — Я, Джон Грегори Август Беккет, отдаю эту женщину по праву зятя, члена ее семьи, этому мужчине. Пусть будет достойным и счастливым этот брак. Он передал девичью ладошку Филиппу, и та взглянула на него снизу вверх. Виконт же задумчиво глядел в пустоту, лишь мгновением позже, когда она уже отвела глаза, он посмотрел на девушку. И от этого невинного видения в белом у него внутри заныло что-то глухое, что-то недоброе. Музыка стихла, исчезая последними отзвуками под сводами храма, как затихает буря, мягко перекатывая волны с одного бока на другой. — В этот славный летний день мы собрались здесь, чтобы соединить сердца двух возлюбленных! — начал свою речь священник, и Эли с трудом удержалась от очередного нервного смешка. — В этом доме Всеокого Авирия самой судьбой было предначертано объединить ваши жизни. Так сливаются две реки в одно широкое полноводное русло. И если кто-то из присутствующих знает причины, по которым этот священный союз не может быть заключен, пусть скажет это сейчас или молчит вечно. Короткая пауза. Судорожный вздох. Элиза почувствовала, как жених стиснул ее руку почти до боли. Священник набрал в легкие побольше воздуха и с улыбкой продолжил: — Я обращаюсь к вам, виконт Филипп Вьери. Согласны ли вы взять в жены Элизабетту Орсеоло? — Согласен, — бесцветно, но твердо произнес мужчина. — Клянетесь ли вы любить и уважать ее, заботиться о ней, оберегать от невзгод и печалей, делить на двоих горе и радость? — Клянусь. — Леди Элизабетта Орсеоло, согласны ли вы взять в мужья Филиппа Вьери? Девушка вскинула голову, посмотрев на грозный профиль жениха, затем на отражение витража с образом Всеокого на мраморном полу, на священника, ожидающего от нее ответа. Только сейчас мелькнула мысль о том, что можно отказаться, не приносить никаких обетов и бежать из этого запущенного замка с его неприветливыми и странными хозяевами. Она на мгновение вообразила, что может последовать за ее ответом и внутренне содрогнулась. От волнения стало нечем дышать, а хватка чужой лапищи стала просто нестерпимой. — Да, — пискнула она, наконец. — Клянетесь ли вы любить и чтить его, хранить верность и в горе, и в радости, быть покорной ему и в болезни, и в здравии? — Клянусь, — ответила Эли уже без промедления и почувствовала, как тиски, сжимающие ее руку, исчезли. — Если это истинно так, подтвердите ваши клятвы перед Всеоким Авирием и свидетелями. И в это мгновение в поле зрения Элизы возник златовласый улыбающийся и немного растрепанный Томми, протягивающий жениху маленькую шкатулку. Даже если бы она захотела сдержать себя, у нее вряд ли бы получилось: ее губы против воли растянулись в счастливой улыбке, и глаза стократ отразили ее эмоции. В этих голубых глазах было столько любви и радости, что они просто не уместились и все-таки вышли из берегов парой горячих слезинок. Пусть не отец, но брат — родной человек рядом! Филипп взял из шкатулки кольцо, надел его на палец Эли и принял второе от нее. И ей даже показалось, что серебряный ободок нагрелся, вплавляясь в кожу, и застыл холодным отблеском на тонкой руке. Темный взгляд ее мужа был острым, приправленный вызовом и огнем, словно внутри карих радужек полыхали ведьминские костры. И в этом взгляде без труда угадывалась странная смесь недовольства и желания. Когда Филипп откинул с ее лица пенистое кружево фаты и склонился, чтобы поцеловать ее, Эли лишь испуганно и растерянно взглянула на него. Он легко коснулся ее дрожащих губ, и для Вьери это был соленый поцелуй. На этом брачный обряд считался завершенным, и союз свершившимся. — Да благословит вашу семью Всеокий Авирий, виконт и виконтесса Вьери! Филипп поймал довольный взгляд отца и графа Беккета. Договор вступил в силу.

***

В огромной зале, нисколько не уступающей в убранстве королевским покоям, собрались пятнадцать мужчин разных возрастов в пурпурных сутанах. В течение нескольких дней они, запертые в аббатстве Лорва, решали судьбу одного важного, но пока пустующего места подле них. Велись дебаты, писались и передавались записки, глянцевые черные и матовые белые камни для голосования. Однако у некоторых за душой стояло не только желание служить высшей божественной воле, но и жажда наживы. И это совсем не стыдно — ведь иногда, чтобы облагодетельствовать себя во имя добра, необходимо на время подружиться и со злом.

***

Донжон (фр. donjon) — наиболее высокая и массивная отдельно стоящая башня средневекового феодального замка