Не тот хранитель

Летний жар в недра королевского холма не добирался. Казалось, всё тепло вбирала в себя кузня моей матери, оставляя воздушные залы в блаженной прохладце. Утром тихий коридор наполнялся шагами, глухим позвякиванием проносимых сундуков в сильных руках молчаливых лесных эльфов. Металл проходил долгий путь из шахт в плавильню, дабы под градом точных ударов стать… - …Тончайшей диадемой, - эллет уверенно бросила робкой подруге, семенящей следом, - и украсим твои волосы. Девушки в дорожных костюмах торопливо прошли мимо моей колонны, всколыхнув воздух ароматом цветочных масел. Из тени я наблюдала, как девушки замерли пред вазой с ягодами: одна потянулась за кисловатой костяникой, другая методично выбирала голубику. Я затаилась: стоит неосторожно пошевелиться – и чуткое ухо путешественниц уловит сторонний звук. - В Ривенделле такая почти не растет, - смущенно пояснила она, - климат слишком мягкий. - Хорошо, что скоро ты заступишь на службу к госпоже Миренен? – Поддела более юная эллет. Вместо ответа до моей колонны донеслось мурлыканье: собеседница так тихо и беззлобно заворчала, что низкие интонации сплелись воедино. Я с любопытством переводила взгляд с эллет, увлеченно грызущих ягоды Чернолесья, на вазочку, наполненную привычными мне дарами леса. Для детского сознания Ривенделл – край мира, а женщины в запылённых дорожных костюмах, преодолевшие перевал – почти героини. - Мы могли выехать позже. Как раз забрали бы груз, и… - Нахмурилась та, что лакомилась костяникой. - В руках нолдорских кузнецов металл поёт охотнее. Хочу послушать, - девушка щелчком отправила последнюю ягоду голубики в рот, и медленно отряхнула ладони. Красновато-каштановые пряди качнулись из стороны в сторону, когда путешественница огляделась. - Удивлена, что Индильнен вновь взялась за молот. Разве она не больна? Медновласая прикрыла карие очи. По лицу скользнули усталые тени: - Осторожнее. Меж сочувствием и сплетней грань тонка. - Таола, та нолдорская ремесленница родила дочь, и, будучи в горячке, назвала дитя «Не-Дева». Да и родила в странное время, при неподходящих обстоятельствах. – Поежилась любительница костяники. Трепетной синда покоя не давали впечатления от нашумевшей истории – и мне, пятилетней, передалось волнение. Крохотные пальчики сплелись в замок, я напряженно застыла, точно натянутая струна. Красноволосая собеседница досадливо хмыкнула, но синда торопливо попыталась сгладить впечатление о собственных словах: - Ты не подумай, Таола, я не верю, что Фэамаур и Индильнен подверглись темному ритуалу в плену. Неудачно совпало, что она решила родить сразу после плена, теперь домысел пойдет впереди неё, и… Мои замерзшие уши накрыли теплые ладони. Задрав голову, я невольно улыбнулась: Владыка опустился на одно колено, и по-отечески бережно прижал чужое дитя к себе, перекрывая поток лишних сведений. Сильная ладонь пригладила темные волосенки нолдорского ребенка, прежде чем король ступил на свет. Жаль, я не видела удивления на лице впечатлительной синда, когда Трандуил предстал во всём великолепии. Монументальный рост и яростный блеск глаз – в гневе таур был истинно титаном. - Судим по делам, но слово – тоже поступок. – Яростный глас Владыки подхватило и многократно отразило эхо. – И речь твоя – зеркало: вся пустота, черствость и грубость прорываются в речи с той же силой и очевидностью, с коей проявляются искренность и благородство. Несчастная путешественница поникла, точно цветок вдали от солнечных лучей. Ни жива, ни мертва. Насладившись острым раскаянием, таур сделал милосердный жест ладонью, и покрасневшая эльфийка молчаливой тенью метнулась прочь. Так и не поняв, почему король пришел в ярость. Они могли обсудить ситуацию где угодно, однако девушкам не повезло очутиться рядом с виновницей событий. Да еще и в том нежном возрасте, когда взрослые эльфы с особым тщанием выбирают слова и действия, дабы не ранить недавно перерожденную фэа. - Знаешь, Таола, - король сделал задумчивую паузу, - никто не станет рассказывать сплетни, если некому слушать. Одолеваемая зловредной любознательностью, я высунула нос из-за колонны, и – столкнулась со взглядом теплых карих глаз. Лиса болезненно вздрогнула, словно от удара: нет сомнений в моей личности. У эльфов последние два тысячелетия не рождалось других детей. - Понимаю, - во взгляде нет мольбы. Виновата – значит, виновата. Годами позже я пойму, что в этом вся Таола. И сама стану такой. - Не понимаешь. Сожаление не исцеляет ран, нанесённых сердцу. Сквозь сон услышала скрип двери. Хотела бы еще немного остаться в чертогах Владыки, оберегаемая и любимая окружающими, но в проёме стоял человек, и я болезненным рывком разорвала оковы сна. Принесённая кухаркой солдатская каша с осенними фруктами, после завтрака – водные процедуры. Молодые мужчины ушли в дозор, а нам помогали пожилые солдаты: пока натаскаешь ведра из чана с чистой водой, надорвёшься. Девочки отмывали лавки и общую ванну, я – привычно возилась с углём и дровами. Так начинается каждое утро. Когда парная наполнилась теплом, мы затворили двери, и принялись блаженно очищаться. Кухарки смывали пищевой жир с волнистых светлых прядей, мы с Индильнен тщательно оттирали угольную грязь с тел, периодически кто-то брызгал из чарки на раскаленные камни, и всё вокруг окутывал молочный пар. Очистившись, женщины блаженно отмокали в общей ванне, и затем неспешно выходили в предбанник – подышать свежим воздухом, или одеться. Когда я парилась впервые, половина женщин не пришла. Те, что явились, старались намыливаться как можно быстрее, и не задерживались подолгу. Истина прояснилась, когда давнишняя знакомая девочка из кузни проронила: - Какие вы все-таки красивые. - Кто о чем, а люди – о внешней красоте, - вздохнула я. Мои сородичи гораздо чаще подмечают выразительность мимики, или глаза собеседника, ибо в них отражается фэа. А человеческие женщины держали в голове все свои несовершенства, даже если их мужчины не обращали внимания на подобные мелочи. - Есть ли смысл мыться, если сразу после всё одно будешь в угольной пыли? – Неловко улыбнулась Хретвиф, заглядывая в кузницу с очередным подносом в руках. Индильнен сделала несколько сильных движений молотом, придавая раскалённой заготовке нужную форму, и вернула изделие обратно в пышущие жаром угли. Я кивнула кухарке, и девушка с готовностью забралась на лавку, предварительно отправив поднос в печурку. Сушить фрукты. Хретвиф, дочь старого вояки, спрашивала без устали. В числе первых вопросов – женат ли Фэамаур? Статный молчаливый разведчик Трандуила успел заинтриговать нескольких особо смелых дев Рохана. Индильнен со снисходительной улыбкой воздела вверх ладонь: на бледном пальце ярко-алым выделялось кольцо, сплетённое из деревянных прутьев. У мамы было право носить обручальное кольцо из драгоценного металла, но она приняла решение идти до конца, и полностью соблюсти обычай семьи. Никаких компромиссов. - Надо же, - пробормотала Хретвиф, пряча покрасневшие ушки в распущенных прядях, - а дети? Я закатила глаза: вот зачем ляпнула? Неумело переводит тему? Вопрос о семейственности Фэамаура и Индильнен изрядно подпортил настроение, и железо надрывно взвизгнуло под моим инструментом. - Когда-то у нас была дочь, - ремесленница спрятала серые звезды глаз под пушистыми ресницами, - но это было давно, и уже не столь важно. Лавен, это слишком. Возвращай в горн. - По эльфу тяжело понять, кому сколько лет. Вы все сияете, подобно звёздам. - Попробуй смотреть по глазам, - посоветовала Индильнен, - хотя, многие эллет даже ко второму тысячелетию обладают юной фэа. Я хмыкнула: несомненно, леди нолдо намекает на Его Высочество Леголаса Зеленолиста, солнечного принца, живущего по велению сердца, а не по долгу, присущему монаршим особам. Разница между принцем и королём колоссальна: казалось, король вобрал в себя всю ответственность, величие и строгость, а потому его сыну достались крохи. - Двух тауров на один лес было бы много, - нахмурилась я, - тем более, ты слишком многого хочешь от простых синдар. - Синдар? – подхватила роханская кухарка, а Индильнен буквально прожгла меня укоризненным взглядом. С другой стороны, мы теперь живем среди людей, да и в чем резон скрывать такие простые вещи? Для младших детей Эру Илуватара мы, эллет и эльдар, сливаемся в общую остроухую массу, однако и у нас есть разные ветви. Фэамаур – лесной нандо, самый обычный эльф, простой и без интриг. А вот синдар и нолдор объединяет горячая «любовь», пронесенная сквозь три эпохи. Синдар – трепетные созидатели с волосами, поцелованными солнышком. Откровенно говоря, в нашей совместной истории они – неизменно потерпевшая сторона. Нолдор – величественные темновласые ремесленники. Это мы ковали Кольца. Это мы делали оружие, приносящее победу, коего синдар повторить не могут. О величии наших королевств складывали легенды. И когда Саурон растоптал нас, увядание эльфов стало как-то… заметнее, что ли. Ушли в прошлое воздушные башни величественных крепостей, и там, где возвышались наши города, поселилось запустение. Наш нрав приносил победу. Он же становился причиной страшных деяний. Это мы – народ, соблазнённый Тьмой. Это мы – эльфы, на чьих руках первое массовое братоубийство в священных землях, первое многоженство, первая вендетта невинным ради драгоценных камней. Это мы разрушили дом Трандуила много веков назад. Его народ, в состоянии шока и ужаса, понуро уносил скарб из дымящихся, стремительно остывающих руин. Мы – многократные предатели и подлецы. И мы же – сильнейшие эллет. - Трандуилу повезло, что нас осталось не более тысячи, - заявила я, не смущаясь присутствия человеческой девочки, - иначе мы основали бы новый Эрегион. Возможно, на юге Чернолесья. Индильнен резко выпрямилась, а я жестоко пресекла укоризненный взгляд: - Всё лучше, чем с пауками соседствовать. - Тауру так не кажется, - суховато сообщила леди, - и его можно понять. Великие прошлого в погоне за амбициями довели наш народ до увядания. А ты раздула искру давних предрассудков, которую Владыка усердно пытался загасить. Мысль об опаловых глазах Его Величества заставила задохнуться: мне более никогда их не увидеть. Моя доля – скитаться по пустеющему Средиземью, гулять по затихшему замку в Чернолесье вместе со сквозняками, пока мир вокруг будет стремительно меняться, а мое тело – истончаться, высвобождая фэа. - Он простой синда. Не ровня леди Галадриэль, или Феанору, - с губ сорвалась хула, а крупные слёзы обиды набежали на глаза. Я била по самому больному, и не имела права на такое, но какая теперь разница, коль я ему – никто? - Осмелишься повторить то же самое ему в лицо? – Подала признаки жизни Хретвиф. Девушка внимательно рассматривала, как я, позорно отвернувшись к горну, подставляю лицо к жару. Дорожки от слез сохнут почти мгновенно, нет нужды утирать рукавом. - Лавен, у короля пропал сын. В последний раз принца Леголаса видели в окрестностях форта Амон-Ондо, - призналась Индильнен, и я до боли сжала пальцы в замке. Мне бы улыбаться последнему шансу увидеть короля, но раны сердечные от нашей последней встречи еще свежи. Презрительные взгляды, неприязнь в мою сторону, роханцы, на чьи головы свалится осознание, кого они всё-таки приютили. Когда Теоден выгонит нас, придётся идти в Дейл, а Дейл – слишком близко к Чернолесью. В форте почти невозможно остаться наедине с собой, а на равнины меня… не выпустили. Я теперь – подданная принца Теодена, наравне с кухонными служанками, а Его Высочество в здравом уме и твердой памяти не позволит, дабы девы бегали в опасные земли, просто потому что переволновались и хотят одиночества. В принципе, здраво. Это их территория, их форт посреди диких земель, их женщины, подчиняющиеся определённым устоям, и жить с роханцами – значит принимать их правила. Поэтому я заперлась в своей комнатушке, заткнула себе рот рукой, и надрывно замычала вместо зычного крика, выпуская наружу зачатки ярости. Фэамаур в дозоре, нельзя сорваться с места без него: вдвоем с нолдорской леди рискуем просто не дойти до Озерного города. Теодена я нашла во дворе. Принц стоял, собранный и сдержанный, донельзя суровый в своей броне. Они с управителем тщетно пытались уместить на карте помещений форта полсотни лесных эльфов, но всякий раз получалось излишне тесно. Будущий король раздраженно поскрёб трехдневную щетину, и сжал переносицу пальцами. - Это правда? Они едут? – налетела я, бледная и всклокоченная. С большим спокойствием можно было бы воспринять новость о нападении варгов на форт, чем мысль о медленно надвигающемся величественном отряде. Ведь я еще не определилась, чего хочу: нагло усмехаться пред ним, или смиренно выспрашивать, что сделать ради прощения. Принц не удостоил меня ответом, невозмутимо прочертил лазарет на схеме пунктиром, и обратился к помощнику: - Как скоро мы переделаем северную часть лазарета? - За день управимся, повелитель, - подумав, ответил воин. – Но пять десятков там поместятся едва ли. - Остальные лягут в южном арсенале. Мы уже уплотняем северный арсенал. Я замерла, непонимающе глядя на принца. - Я занят, - не отрываясь от карты, пояснил Теоден тихим тоном, не терпящим возражений. - Всё равно, лечь спать смогут лишь три десятка. А еще два… - Еще два будут вместе с солдатами стоять в дозоре, - подытожил принц, и скатал ветхий пергамент в тугую трубку, - если мы будем принимать участие в поисках принца, то пусть и эльфы помогут нам нести службу. Тем более, нашим остроухим друзьям и не нужно спать каждую ночь. С момента появления моей семьи в форте, принц Роханский многое узнал о быте и привычках эльдар. Ночами из кузницы несся дружный перезвон молоточков: мы с Индильнен не горели желанием чрезмерно пресыщаться сном, вредно для духа. Я отдыхала через день, и даже так чувствовала себя разнеженной ленивой мухой в капле мёда. - Мои покои так же разобьют на две части съемной стенкой. Плотники уже работают. В смежной комнате разместится эльфийский король. Я сказал. – Помощник коротко поклонился принцу, и Теоден, закончив речь, повернулся ко мне. Спокойным взглядом смерил с ног до головы, выразительно приподнял бровь, и я послушно пригладила темные волосы. Когда вид стал более подобающим, принц произнес: - Мне доложили, ты пыталась выйти из форта. Я нахмурилась, и очень медленно пришло понимание. Последние пять десятков лет я была без защиты, но, в то же время – сама себе хозяйкой. Захотела – пробежалась по лесу. Томас не смел учить эльфа жизни, помня о нашей разнице в возрасте. К тому же, в относительно спокойном Бри не водилось варгов или орков, и моих скромных навыков вполне бы хватило, чтобы утереть нос парочке проходимцев. Здесь же… - Лавен из Бри, ты пыталась выйти из форта? – Чуть повысил голос принц, и я кивнула. – Судя по растерянному виду, ты не сможешь привести ни одной уважительной причины? То, что я – не древний боец высшей расы, король понял очень скоро. Буквально в первые дни нашего проживания. Теоден и Фэамаур достаточно быстро спелись: отец читал следы на земле, а его лук нёс смерть морготовым отродьям. Нрав простой пришелся по душе суровым мужчинам Рохана, и отец был негласно принят в солдатское братство. То, что Фэамаур резко против моего пребывания на равнинах, но не возражает, если жена будет ходить в ближние походы с отрядом – уже показатель. То, что я – дочь достаточно молодой пары, навевало определенные сомнения. Но то, что я – самый молодой эльф во всем Средиземье, поразило тех самых всадников, которые несколько недель назад спокойно отпустили импульсивную девицу в подземелья, вслед за орочьей стаей. Очень быстро флёр таинственности спал с моей немногословной личности, и принц выяснил кое-что любопытное. Оказывается, по меркам высших, я – сопливая девчонка, даже не умеющая должным образом обращаться с оружием. Таким образом, для Теодена я была где-то на одном уровне с Хретвиф, и гулять в одиночку по равнинам мне было заказано. Живу в их доме – принимаю их правила. А у роханцев не принято, чтобы девы в запальчивости сбегали из безопасных стен. - Сюда едет лесной король, - пробормотала я. Мир кружился вокруг и сжимался, как веревка вокруг горла. Теоден приблизился настолько, что я могла чувствовать запах дорожной пыли. На рукаве рубахи – темные капельки чужой крови, но меч блестит, отполированный донельзя. Воин всегда держит оружие в подобающем виде. Не удивлюсь, если Теоден почистил клинок прямо там, на трупах варгов. - Я должен знать, - рука в грубой перчатке обхватила мой подбородок, принуждая смотреть в глаза, - он вел себя неподобающе в отношении тебя? Обижал без причин? Точно загипнотизированный кролик, я медленно помотала головой из стороны в сторону. - Не бойся меня. Если он хоть как-то, словом или делом, - Теоден оборвал фразу, пристально вглядываясь в мои глаза. Если бы хоть что-то в тот момент дрогнуло в моём взгляде, если бы кто-то из сородичей и вправду обидел меня – не сомневаюсь, принц бы узнал. И помог бы. Но что делать, если в той истории негодяем была я, а синдар остались, как всегда, в белом? Рука на подбородке ослабла, и Теоден невозмутимо восстановил дистанцию: - В таком случае, нет достойных причин не впускать гостей в форт. А у тебя нет причин быть сопровожденной в Эдорас, подальше отсюда. Вот и всё. Никакого чрезмерного сочувствия, никаких предложений. Никаких вопросов о произошедшем. Меня просто заперли, как трепетную деву синда, и оставили смиренно дожидаться развязки. Будь я постарше, и владей клинком, подобно Фэамауру – никто и слова бы не сказал. Достаточно было бы яростно сверкнуть взглядом, вскочить в седло, и – хоть в прерии, хоть с отрядом на патрулирование дальних от форта местностей. Словно я и не нолдо. Словно со мной нет нужды считаться. Я не отступала, выжидающе глядя на принца. Не сдамся ведь. Светло-зеленые глаза принца потемнели. Терпение Его Высочества ускользало, словно полоскаемое в проруби белье. - Действовать неосмотрительно – не лучший способ решить проблему. Тебя поймают варги, пойми уже, - повысил голос принц, - глупая, взбалмошная девчонка, которую я ранее имел неосторожность принять за мудрого воина. - Ваше Высочество, при всём уважении, я не человеческая подданная, и не ваша невеста, чтобы запирать меня в стенах крепости, - громко вырвалось у меня. В другое время я бы никогда не посмела дерзить принцу Теодену, но сейчас мне надо было избежать нежелательной встречи, и мысль о неизбежности подогревала панику. Никогда больше не позволю себе резкие слова. Никогда. - По заднице бы надавал, будь моя, - зеленоватые глаза разозленно сверкнули. – А теперь шагом марш в кузницу, и чтобы без глупостей. - Коза малолетняя. - Последние слова молодой принц удручённо прошептал себе под нос, не совладав с собой. На благородном лице залегли глубокие тени, хотя прямая осанка не выдавала признаков усталости. Гонец прискакал вчера вечером, когда эоред Теодена был в патруле, и о том, что надо перестроить пол-форта, принц узнал, когда они с товарищами вернулись после славной сечи. Ему бы спать завалиться, но – приходится следить за тем, чтобы делегация разместилась достойно. Настолько, насколько возможно. До вечера я действительно вела себя тише воды, ниже травы, пристыженная собственной дерзостью в отношении Теодена. Должно быть, мои слова и вправду прозвучали грубо, раз наследник впервые позволил себе вольготность в мою сторону. *** Старик Томас окреп настолько, что набрался смелости высунуть нос из лазарета. В окружении верзил хоббит смотрелся донельзя нелепо: он рассеянно бродил по форту, пытался сунуться в симпатичную башенку арсенала, но был бескомпромиссно развернут, после чего заявился в кузницу. В те редкие минуты, когда Индильнен покидала рабочее место, хоббит украдкой любовался золотым Кольцом. Подносил изделие к украшениям, выкованным искусной рукой моей матери, сравнивал – не в пользу Индильнен. Порой я позволяла старому ювелиру подменить себя, и тот с благоговением занимал место возле наковальни: ковать бок-о-бок с легендарными ремесленниками древнего Эрегиона – большая честь, и величайшая редкость. Почти все эрегионцы и их потомки покинули Средиземье, ведь гибель королевства оставила на их фэа неисцелимые раны. Индильнен – одна из немногих, кто унаследовал мастерство Эрегиона. О том, чтобы отправить Томаса домой, и речи не шло: над перевалами сгущаются суровые зимние облака, и нечисть в такое время года становится активнее. К тому же, я не вполне была уверена, что хоббиту безопасно в Бри, учитывая, что кто-то ведь послал за нами орков. Томас и сам осознавал, что подставлять под удар семью нельзя. Орки не дошли, пленники затерялись на диких просторах: учитывая, что кто-то уполз к Дол-Гулдуру, в крепости осведомлены об участи отряда. Не удивилась бы, если в Бри уже направились соглядатаи Саурона. Отправься мы домой немедля – успели бы перегнать, забрать семью Томаса, и бежать прочь. Но теперь старику только и оставалось, что довольствоваться письмами. Узы Кольца мягко давили на подсознание, с каждым днем затягиваясь все сильнее. Ночами мы истончали их в призрачной кузне Среброглазого, и я могла беспрепятственно мыслить, дышать, жить. Впрочем, скоро даже мысли о Кольце сместились на второй план. Нет, они не маршировали в золотой броне по пожухлому осеннему покрову, не было демонстрации силы лесного воинства. Просто одним промозглым вечером сквозь калитку прошли эльфы в легкой броне разведки. Среди них – статный, высокий, крепко сложенный мужчина. Только вошли – как бойцы ненавязчиво сгрудились вокруг повелителя, готовые защищать ценой своей жизни. Впрочем, такой сам кого хочешь защитит. Глаза цвета холодного неба скользнули по обитателям форта, высунувшимся в любопытстве: солдаты недоверчиво оттесняли кухонных работниц, по толпе прошелся шепоток. А я – неожиданно – стала протискиваться вперед, откуда только храбрость взялась? Впрочем, уж лучше встретить его с самого начала, на правах местной обитательницы, чем прятаться и бегать до последнего, подобно вору в ночи. На мне – легкая, просторная рубаха, подпоясанная по тонкому стану, и солидный фартук кузнеца. Оказавшись лицом к лицу, застыла, недовольно поджала губы. Многочисленные взгляды эльфийской братии моментально пали на Лавен Изгнанницу, и пусть. По лицу Трандуила пробежала тень раздражения, желваки напряглись на миг, но бесстрастная маска тут же вернулась на место. А я только и могла подметить, что темная броня удивительно идет Его Величеству. Один из эльфов шепнул королю на ухо, тот медленно повернулся к подданному, и дозволительно кивнул, позволив своим людям расслабиться и спокойно разойтись по двору. Кто-то менял повязку на ране, кто-то черпал из чана с чистой водой, с щедрой подачи кухарок. Я же не могла отвернуться от короля: на его шее алел свежий шрам. Они с кем-то сразились по дороге, но их все еще пять десятков. Ни одного не потеряли. Дыхание сбилось, когда меня поймали на наглом подглядывании: король неожиданно повернулся ко мне, и я ожглась о рассерженный взор. Решив не дожидаться жестокого «Исчезни с глаз моих», еще раз заставила себя нагло усмехнуться, и с недовольным видом вернулась в кузницу. А что еще остается, кроме напускной бравады? *** В лазарете, в казармах, во внутреннем дворике: всюду сновали люди и мои прекрасные сородичи. Мы с Индильнен сутками не отходили от горна, прерываясь лишь в те моменты, когда жар умирающего угля уже не позволял ковать железо. Старый хоббит сквозь сытый прищур следил за тускло-красными тенями на углях, изредка рядом с ним вытягивала ноги Хретвиф. Тонкие пальцы ловко накидывали шерстяные петли: зимние облака вот уже клубятся над головой, самое время вязать впрок. Мое присутствие действовало, словно дурное слово: синда избегали даже смотреть в сторону кузницы, посему я могла в относительном покое отсиживаться вдали от собратьев. Откровенно говоря, они делали мне ровным счётом… ничего. Ни резкого слова, ни колкой сплетни: простой люд мог только гадать о наших размолвках. На меня не подняли руку, не принижали, вообще не трогали. Отводили взгляды. По глазам видела: им не по себе. Я словно призрачная тень прошлых лет. Нечто подобное ощущаешь, стоя посреди эльфийских руин, поросших плющом: память светлого прошлого омрачается гнетущим осознанием настоящего. Они помнят меня ребёнком, а видят изгоем. Солнце зашло и встало трижды, и ни единожды мы с Индильнен не сомкнули глаз. Форт опустел так же быстро, как и заполнился: Его Величество дотошно исследовал рощу, в которой обнаружилась стрела лихолесского принца. Я поборола искушение взлететь на стену и проводить их хотя бы взглядом. Фэамаур отправился с ними, снедаемый чувством долга перед товарищами, перед принцем, которого знал лично. Перед королем. В такие моменты я болезненно погружалась в мутную воду неприятных воспоминаний, и выедала себе душу, представляя, как могла бы предотвратить ту трагедию. Но правда в том, что до сих пор не понимаю, как всё произошло. - Я мечтала сказать, что была отравлена зельем Таолы. Но мы проверили остатки на донышке флакона: ни капли яда, - проронила я, медленно стирая копоть с лица. По прекрасному, выразительному лицу моей матери пробежала тень давнего разочарования, которое она тут же подавила. Я закусила губу и погрузила тряпицу в воду для умывания. На поверхности в тазике плавали сухие лепестки ириса: порой в период цветения воины, возвращаясь с патруля, приносили горсти ароматных лепестков, которые сушились на зиму. В честь приезда высоких гостей девочки добавляли лепестки во всю воду для умывания. Индильнен, вздохнув, сняла налипший лепесток с моего лба. Вода никак не желала источать аромат цветов. Что же, по крайней мере, они старались. Умывшись, я кинула взгляд на непривычно пустую скамью наблюдателей: Хретвиф с утра рассерженно поднимает пыль в жилых комнатах, куда её отправили наперевес с метлой. Томас после приезда эльфов как-то сразу и приболел. Съежился в своей постели, постаревший, одолеваемый простудой, и скрючивался в приступе кашля каждый раз, стоило ему ступить за порог. «У Кольца есть своя воля», - в который раз напомнил Среброглазый во сне, - «и твоему другу придется прислушиваться к желаниям души Майрона. А Майрон не хочет, чтобы старый хоббит с Кольцом на шее гулял по форту, наполненному эльфами.» Что, если со временем Кольцо потянет Томаса прочь из форта, на восток? Смогу ли я отнять вещицу? И сколько продержусь, даже с помощью Среброглазого майа? Мысль о том, чтобы передать Кольцо Трандуилу, казалась не самой лучшей. Идея отяготить сей ношей лорда Элронда или леди Галадриэль была чуть лучше: они – не простые синда, и протянут гораздо больше таура. Но всему когда-нибудь приходит конец, и эльфийские царства падут под натиском несметных орд. Стоит Саурону узнать, что Кольцо в Ривенделле, Лориэне или Лихолесье – и на моих собратьев обрушатся полчища орков. Я одну-то эльфийку, умершую от моей руки, не могу пережить. Тысячи первородных, замученные ли до смерти, безжалостной ли рукой сраженные на поле брани. Многочисленные девы эллет, потерявшие своих возлюбленных и постепенно истаявшие, ведь хроа без фэа не живет… Что мне делать? Вот что мне делать? - Останови точильный станок, - повелительный голос разнесся в помещении, и я убрала ногу с педали быстрее, чем поняла, кто именно говорил. Мне не надо оборачиваться к входу, чтобы узнать Владыку. Сжав ножницы, которые затачивала, я вздрогнула, когда боль прошила руку: заточила не той стороной, пока яростно размышляла о будущем. - Потомственные ремесленники, - широкая ладонь короля легла на рукоять нового меча, - выжали всё, что могли, из простого железа. Уголок губ Индильнен чуть дернулся кверху: знак принятия похвалы. Таур отточенным движением поймал отблеск пламени кончиком клинка. Твердая рука повернула меч, заставив свет проскользнуть до самой рукояти. - И все же, принц Роханский, риск того не стоит, - заключил Трандуил, и небрежно отбросил меч в жалобно звякнувшую груду оружия. Широкоплечий витязь, могучим изваянием замерший на пороге мастерской, покачал головой: - Достаточно клятвы и благородного поступка, чтобы увериться в надежности товарища. - Клятвы не более чем слова, а слова подхватываются и уносятся ветром, - сурово обрубил король, - тем более, Лавен легко отступается от слова. Обо мне говорили, не смущаясь присутствия. Разговор начался ещё на вылазке, а продолжился при мне. Благородство монарших особ не располагало к сплетням за спиной, и я могла оспорить каждое слово, чем воспользовалась. - Звания предателя с убийцей уже не так впечатляют, раз я стала еще и клятвопреступницей? – насмешливо улыбнулась я. Есть у меня одна черта: чем хуже на душе, тем увереннее веду себя. Уж не знаю, от кого унаследовала чрезмерную смелость, но это так. Холодный взгляд таура буквально пригвоздил к месту: - Клятвы, данные в бурю, забылись в тихую погоду. Нолдорская запальчивость в очередной раз принизила и выставила ваше племя на посмешище, - светлые глаза Трандуила преисполнились яростью. Он говорил, и с каждым словом словно подтверждал истину, известную ему уже давно. - Перед изгнанием ты во всеуслышание отказалась от родителей. Сказала, что отныне друг для друга не существуете, что у них нет дочери. Промучила свою семью зря, а затем смалодушничала. – Король кивнул в сторону Индильнен, подкрепляя свои слова. Принц Теоден отвернулся к огню с непроницаемым выражением, не горя желанием лезть в старые семейные истории. - Захотела – отказалась, захотела – забыла клятву, позвала обратно, - нахмурился король. В ярких глазах застыло разочарование – казалось, навечно. - Ты бы хотел, чтобы я умерла на пороге Зеленолесья, но не попросила бы о помощи, - горько подытожила, - этого хочется? Страх сжимал в цепких пальцах, пригибал к земле. Тень пала на лицо короля, он как-то разом стал угрожающе высок. В несколько больших шагов он пересек мастерскую, наклонился к уху: - Изгнание не дает права на дерзость, - нежную кожу опалило властной хрипотцой. Светлая прядь ожгла шею, меня мучительно окутал терпкий древесно-травянистый запах. В голове билась странная мысль: как ладно на нём сидит доспех разведчика из выдубленной кожи. Впрочем, маскируйся или нет, а Трандуил всё одно мощнее в плечах, чем большинство его синдар: выделяется значительно сильнее, нежели Теоден на фоне рохиррим. Мир пред глазами помутился, словно я окунулась в непрозрачные осенние воды. «Время покажет» - сказала Пустота голосом принца Теодена откуда-то издали. Мой ступор, похоже, приняли за глубочайшее потрясение страхом. Августейшие особы обговаривали детали, эльфийское оцепление снаружи неумолимо отсекало любопытствующих. Следующее, что помню – прохладные пальцы Индильнен на щеке, и обеспокоенные глаза напротив моих. Мать присела предо мной, и осторожно похлопывала по щекам. Я вздрогнула, когда правая рука соприкоснулась с лицом: - Ай, кольцо. Обручальное сплетение на пальце сработало кастетом, пусть даже оно было не из металла. Хлесткие прутья неприятно утяжелили тонкую ладонь. Моя мама, моя прекрасная, мудрая мама, наивно и искренне считала, что я дошла до полуобморочного состояния от страха. Разубеждать ее не стала, ведь отчасти это правда: наш Владыка, почти бог в глазах лесного народа, за последнюю неделю почти уничтожил меня словесно. *** Загорались звёзды, плавился металл. Походные сумки ждали своего часа: уверенность в скором изгнании вынуждала держать вещи в собранном виде. Старый добрый Глубокоп по широте души своей дал импульсивно обещание уйти с нами, но, кажется, не жалел. На запад, а там выроем глубокую, уютную норку, забьемся внутрь, и будем ждать седых холодов. Сидеть, дрожать, и мечтать, чтобы Майрон не отрыл нас вместе с Кольцом. Принц Роханский изволил делать вид, что история с мертвой Лисой беспокоила его не больше, чем проблема миграции глубоководного морского карпа. Король Лихолесский, предупредив союзника обо мне, обратил свой взор в сторону равнин, ища сына денно и нощно. Эльфы планомерно прочёсывали местность, но находили они что-то или нет – сие было тайной за семью печатями. Подгоняемая любопытством, я бежала на стену форта Амон-Ондо, дабы проводить взглядом отряд короля. Активная разведка и перемещение эльфов, рохиррим заставила дикие племена отступить вглубь равнин – ненадолго, но, пользуясь случаем, я решила побыть в одиночестве. В ту пору многие потянулись в окрестности форта, ловя редкие мгновения мира и безопасности. До реки, и не дальше. Воды Андуина стремительно бежали в нетерпении к воссоединению с морем. Роща задумчиво роняла семена, кои ветер подхватывал и кружил в сильных объятьях. Унесёт, уронит, да забудет. Я тихонько ласкала ладонью проклюнувшийся кленовый побег. Бедолага млеет от доброго слова и лёгкого прикосновения, не ведая, что духота дикой степи сомкнётся удавкой. Щедрый чернозём здешних равнин вскармливает лишь тех, кто подобострастно пригибается к земле, и не мешает вольности ветра. - Почему вы не сеяли здесь? – спросила, не оборачиваясь. Тёплый плащ, пропахший костром, коснулся плечей. Принц Теоден опустился рядом, и прикрыл выцветшие глаза: - Отчего же. – Безразлично произнес мужчина. – Сеяли. Да всё огнём обратилось. Война не щадит. Выжженный клочок на лице равнин – незаживающий ожог здешних степей, извечное сожаление роханцев. Этой почве кормить бы целый народ, а под камнями спит металл в обнимку с мечтами о звонкой кузнице. Мы сидели: принц, возвращавшийся домой, и изгнанница, согреваемая королевским плащом. В его глазах океаном плескалась жалость, каждое слово грело состраданием. - Ты не спрашивал о моих деяниях. Таур сам посчитал нужным предупредить, - не вопрос, констатация. Вдалеке колыхались клочья бледной осенней травы. Возле входа в недостаточно глубокую нору копошились округлые байбаки: летом слишком наели лоснящиеся бока, теперь приходилось раскапывать, борясь с подступами сонливости. - Не верю, что ты способна подло убить. Не после того, как видел: неслась на смерть ради беззащитного. – Принц поднялся, и неумолимо потянул меня за локоть вверх. Нынче у земли холодное дыхание. - К тому же, ты нужна Рохану, - подумав, изрек он. Его рука – твердая и несгибаемая, как камень, закалённая клинком – с небывалой осторожностью удерживала мою ладонь. - Остальные не согласятся с этими доводами. - Остальным необязательно знать. Достаточно того, что их принц осведомлен, и держит ситуацию в узде. Воины покорно дожидались в стороне. Один из конников, спешившись, намотал на твердую руку поводья своей лошади, и коня Его Высочества. Мужчины безразлично осматривали степь, словно и не замечали нас. На миг я помедлила, одолеваемая страхом осуждения, въевшимся глубоко под кожу, но Теоден не позволил ростку сомнений проклюнуться. Удерживая меня за плечи, принц с уверенной улыбкой шагал к Амон-Ондо. Золотой покров степей пружинил под моими шагами, под его же – склонялся низко к земле, и долго еще не осмеливался подняться даже после того, как принц прошел. *** Железо послушно прогибалось в ладонях Индильнен, точно ласковая кошечка. Кузница пылала и звенела, нолдо возвышалась пред горном, отсвечивающим алым. По ветхим стенам прыгали гротескные тени, отсветы огня на сосредоточенном прекрасном лице Индильнен невольно пробуждали ассоциации с древними мастерами нолдор. Леди воздела изделие, и ожгла придирчивым взглядом. Весь рельеф – совершенство. Клинок не затупится еще столетия, идеальный вес и баланс превратят меч в страшнейшее оружие. Теоден знал это. А еще он догадывался, что моя ситуация далека от однозначности. Благородство не позволит выгнать мою семью, равно как разум – просто так подвергнуть своих людей опасности. Но если мы куём ради Рохана, то разговор совсем другой? Мама стояла подле горна, потому что сама пожелала занять себя чем-то. Теперь придется связать себя обязательствами пред рохиррим. - Оружие нолдор стоит больше, чем люди могут себе представить, - усмехнулась Индильнен, уколотая гордостью. Её мать готовы были осыпать каменьями, а та снисходительно улыбалась: не видать людскому корольку сверкающих мифрилом доспехов. Теоден предлагал ковать по цене, вдвое превышающей труд смертного кузнеца. До сего момента леди ковала, ибо на то была ее воля и ее милость. Теперь же она должна ковать. Именно должна. Эльфийское оружие. Для людей. По малой цене. - Справедливости ради, это не совсем эльфийский клинок. Обычное железо. В лесном королевстве пустили бы на гвозди. Здесь – на оружие. Прекрасно обработано знающей рукой, но изначальное сырьё не скрыть. Пройдут сотни лет, железо сохранит разящую остроту, но тысячелетия неминуемо обратят изделие в хлам. Прозвучавшее согласие скрепилось ледяным вином из числа напитков, коими потчевались гости, и кои пились на особые события. Леди нолдор торопливо приникла к чаше, холодное вино остудило пылкий дух, и успокоило Индильнен. - У тебя ведь была причина для убийства? – уже одной ногой во дворе, Теоден обернулся и задал вопрос. Скорее для окончательного подтверждения собственным догадкам. Малодушие заставило склонить голову в коротком кивке. Не могла иначе: увидеть горькое разочарование в глазах того, кто в меня верит, удару в сердце подобно. *** Сидя на засохшем колодце, я вслушивалась в эхо, изредка искажавшее звуки форта. Под нами пусто, железная шахта давно заброшена, а пить из колодца перестали, еще когда обнаружилось месторождение. Но местные всё одно опасаются приближаться к колодцу поодиночке. В день, полный хлопот, сухой колодец – лучшее место для дум. Причина, причина. А что мне была за причина убивать Лису? Морозный привкус зелья на языке? Так оно проясняло сознание, не наоборот. Да и флакон проверили, не успело тело остыть: не травили меня. «Я ждал твоего рождения». «Галадриэль против. Покинешь лес – червоточина начнёт расти». «Эльфийские дети не путешествуют в столь раннем возрасте. Почему Леди столь срочно призвала такое малое дитя?..» «Не-Дева.» Таола, которая даже после смерти панически заслоняла собой мои сны от кого-то. «Это я тебя убила». Ведь после изгнания, после того, как я покинула Лориен, со мной что-то случилось. В памяти блеснул сталью знакомый серый взгляд. Со мной кто-то случился. Возможно, еще до рождения. И, похоже, я знаю вероятного свидетеля. Тело развернулось в сторону кузницы, а ноги сами понесли к мастерской. В который раз – уже в третий за последние дни – в кузнице разыгрываются страсти и интриги. Иссиня-темные косы мягкой волной спускались до талии, а её тонкие пальцы исступленно зарылись в буйные волосы Фэамаура. Отец прижимал мать к стене напротив остывшего горна под ложно-сердитое «Пусти!». Могучая загорелая ладонь сжималась вокруг молочно-белого запястья. Впрочем, Индильнен с лёгкостью вывернулась, стоило затуманенному страстью сознанию почуять присутствие третьего. Всё-таки они меня родили очень молодыми. Я уже взрослая, а мать с отцом никак не перешагнут «время детей», как положено взрослым эльдар и эллет. Индильнен накинула рукавицы, и погрузила совочек в горн. Прогоревший уголь застучал по дну ведра, взметнулась зола. Фэамаур не удержал жгучий взгляд при себе, и нолдо вздрогнула, словно ощутила мысленное прикосновение наяву. Спохватившись, леди надвинула расшитый шейный платок на точёное породистое лицо. Отцветшая угольная пыль прильнула к яркой паутинке шелка, стоило Индильнен сделать вдох сквозь ткань. Карминовые цветы на ночном фоне присыпало сизым пеплом. Нолдо сосредоточенно чистила горн и намеренно игнорировала меня. Все матери – немного провидицы, когда речь идёт об их детях. Намерения и настроение ребёнека выдаёт мимика, жесты, даже тишина. Вот и я: мялась, молчала, но Индильнен ожидала сильного начала речи. Я всегда кидаюсь с места в овраг, когда дело необычное или деликатное. Или не очень приятное. - У него были серебряные глаза? – громко спросила я, не оставляя шанса имитировать глухоту. Будучи младше, я столько раз озвучила вопрос о происхождении собственного имени – и не счесть. О судьбе можно было лишь догадываться: знай Индильнен о гибели Лисы, не утаила бы. Вне зависимости от принципов, моё изгнание и смерть эллет были бы важнее. И теперь я чётко осознавала, что Индильнен не видела будущего. Она видела настоящее. И испугалась. Её предостережение приняли за пророческое имя, а сама Индильнен после долго металась в беспамятстве. Когда полегчало, выяснилось, что меня уже назвали, и записали в именную книгу эльфов, причем, под очень странным амилессэ. Индильнен оказалась в щекотливой ситуации: она чувствовала, что случилось нехорошее, и рассказывать о том нельзя, дабы не подвергать меня опасности. Нолдо тогда увидела незнакомца с резкими, тонкими чертами, невыразимо прекрасного, как Аман перворожденный. Среброглазый склонился над ребёнком среди повитух, одним своим присутствием нарушая таинство рождения. И позже, балансируя на грани жизни и смерти, мать беспокоилась из-за присутствия постороннего мужчины в покоях. Те обрывки фраз – не пророчество, а просьба увести пугающего мужчину. Ужас в глазах Индильнен был красноречивей любых возгласов. Неизменный ответ «ты должна сама понять» - не более чем попытка скрыться от вопросов недоумевающей дочери. Вопросов, на которые было слишком страшно и жестоко отвечать. Мои догадки гармонично вплелись в историю, рассказанную матерью. Среброглазый майа, знавший некогда Саурона – кто он? Его старший товарищ из свиты Ауле? Пожалуй, на вопросы может ответить только один майа в Средиземье, что так же был в свите Ваятеля. И – нет, я не имею в виду Майрона-Саурона. Логичнее всего обратить взор на его брата, дабы услышать его мнение. Курумо. Саруман. В перевозбуждённом разуме то и дело вспыхивали яркими кометами мысли, сводясь к одному: «невиновна!» Или, возможно, виновна не до конца. Где-то четыре с половиной сотни лет назад мать с отцом подверглись пленению. Возможно, им позволил думать, что орочий ритуал ведет к бесплодию – со временем. Иначе не объяснить, почему они запаниковали и поторопились настолько, что решили родить почти сразу, не разбираясь. Возможно, Индильнен была слаба после плена, или просто боялась покидать безопасные стены, потому молодая пара не рискнула отправиться в путешествие к Владычице Галадриэль за мудрым советом. Я прикрыла глаза: то, что Леди почуяла бы неладное и попросила пару не торопиться – наиболее вероятно. В ходе рождения мать, будучи на грани ухода в чертоги Мандоса, узрела, что со мной в Средиземье пришла чужая сущность. Если она шептала «La-Wen» каждый раз, когда младенца подносили, то, смею предположить, дух Среброглазого не отходил от меня. Или не мог. Что интересно, видела незнакомца лишь мать, и только на пороге в мир иной. Спустя время Белая Леди догадалась, что в семье нолдо и нандо родился ребёнок со странностями. И, возможно, приняла меня за Посланницу Валар: старая эльфийская легенда. В своё время Саурон назывался Посланником Валар, обманывая эльфов Эрегиона, хотя таковым не являлся. Снедаемая нехорошими предчувствиями, Леди призвала мою семью, и те с радостью воспользовались приглашением покинуть Сумеречный Лес. Я усмехнулась. Не удивлюсь, если Среброглазый все локти обкусал. Он-то надеялся пробыть сотенку-другую лет, не встречаясь с прозорливой Владычицей. Эльфийские дети обычно где родились, там и выросли, но, верно, видения Галадриэли были столь тревожны, что правилом осмелились пренебречь. То есть, Леди каким-то образом скрывала меня чарами. Возможно, Галадриэль даже не могла назвать точного имени Валы или Майа, чьим Посланцем я стала. Скрывать Посланника – святая обязанность эльфа. Наши имена не разглашаются, нас до последнего держат под всеми возможными защитными покровами. В том числе, и от слишком раннего божественного влияния: для неокрепшего разума может быть опасно. Даже спустя века, никто не может знать имен Посланцев, когда-либо живших: это тайна за семью печатями. О том, что Среброглазый не сам залег на дно на четыре сотни лет, свидетельствуют две вещи. Первое: госпожа держала меня при себе, не отпускала, точно берегла от чего-то. Второе: стоило выпить зелье прояснения рассудка, как защитная пелена ослабла, и тот, кто пытался прорваться, предпринял отчаянную попытку показать мне всё и сразу. Моё несчастное сознание приняло огромное количество панических мыслеобразов от темновласого страдальца. Вот что тогда произошло. Жизнь дала все карты в руки, все осколки произошедшего годами лежали в руках, просто я не желала сводить их вместе. Проще было делать вид, что ничего не понимаю. В глазах защипали обидные слёзы. Горючие капли ожгли замерзшие щеки, точно крапива: я столько лет искала в себе ненависть к Таоле, а натыкалась на эхо сожалений. Не находила ту причину для убийства, потому что её не было.