Белые комнаты

Солнце жжёт кожу, оставляя её скукоженной, ты бы молилась своему богу, но забыла его имена. Опять говоришь с оконными проемами и ждёшь птиц, что будут биться о стекла. Ты убила во мне желание чувствовать, тебя снова приковали к матрасу, зрачки твои снова предательски расширены, и пальцы срослись перепонками. Ждёшь спасения, но сама копаешь глубже. Я навещаю тебя в белых комнатах, каждый раз жалея, что снова открыла дверь, ты плачешь концентрированной солью навзрыд, ломая руки. Костями чувствуя жизнь внутри пытаешься убить её чем возможно, заливаешь ядом и дымом, и воруешь вдохи и выдохи, забывая поесть. И каждый раз вставая на колени у ножек твоих кроватей, сжимая запястье не больше травинки, считаю вены, что молниями вьются по пальцам. Сколько останется мгновений до того, как тебя выпустят, сколько останется меня, когда ты снова появишься в улицах? Твоё имя выросло в здания районов, и каждый раз я вспоминаю наши вторые половины дня, оставляя свои кеды, тонущими в тротуаре. Я бы позволила солнцу снова жечь свою кожу, лишь бы снова часами оставаться среди промозглых подъездов. Пастельными пятнами наше время въелось в одежду периодов, и все кричат о том, что нужно отпустить, а я не могу, понимаешь, не могу! Я знаю, что никогда не будет как прежде, но сущность моя оставляет надежду на поверхности. Просто смешно. Я стала жить от времени посещения до времени посещения. Я боялась целовать твои губы и целовала ладони, каждый раз я боялась, что ты забудешь лицо и имя, но каждый раз видела в твоих пустых глазах огонек, когда я появлялась. Или мне так казалось? Наши бывшие друзья говорили забыть тебя, расстрелять из винтовки, словно животное, чтобы не мучилось. А я не соглашалась. Но осталось ли в тебе хоть капля человеческого? Ты - убийца и тянула меня за собой, а я подавалась, ты тащила меня в иглы шиповника, в пьяный туман подвалов, к шумным теням, в безумной попытке проверить, чего я стою. А мне было что терять, было! Листы бумаги и пьяные бредни сковали руки так сильно, что я тебе не мешала, в сладком угаре ты умирала, слушая старые, наши, песни. А потом больницы, больницы, и руки в красных точках, и твой отец с серым и уставшим лицом. Тебе вяжут руки, а ты отбиваешься, дергаешься, как птица в клетке, и тебя заключают за решётки. Я хотела бы быть той решеткой, чтобы каждый день видеть как ты поднимаешь и опускаешь ресницы. Я ведь знаю, что ты в этих стенах поселилась навсегда, точно так же как те гниющие бабки, что верят в мертвого Христа, я знаю, что ты растворишься в грязном матраце, белых таблетках, и в прозрачной жидкости шприцов, я знаю, но никогда не поверю. Солнце жжёт кожу, оставляя её скукоженной, ты бы молилась своему богу, но забыла его имена. Краски и кисти, ветошь и шаль позорно низложены. Ты победила, ты снова права, полная капитуляция и разгром войск, я бы сдалась еще и еще раз лишь бы пережить те секунды, не отпускать, боже, не отпускать,и опять начинать все сначала.