Farce

      Катя сжимает в руках стебель розы, так, что на коже пальцев появляются глубокие болезненные следы от колючих шипов.       Катя не могла предположить, что будет так больно. Звук щелкающего затвора фотоаппарата ножом режет уши. Вспышки, сверкающие вокруг Андрея и Киры, въедаются в глаза.       Екатерине Пушкаревой кажется, что спокойствие, которое так тяжело она собирала по крупинкам, за чертову секунду рассыпалось вдребезги, мелкими и колючими осколками впилось в сворачивающиеся от волнения внутренности. Нет. Он не должен быть здесь. Это выше всяких сил — видеть его. Еще и с Кирой. Еще и…       Рука дергается резко, на автомате. Спасительная прохлада папки прикасается к разгоряченной щеке.       Катя не замечает, не помнит и не хочет понимать, как она оказалась возле Юлианы. Ноги — ватные. Каждый сантиметр кожи — покрыт судорожными мурашками. Убежать, скрыться — единственное, что ей сейчас хочется. Катя привыкла убегать в свою каморку и прятаться в полумраке. Катя привыкла избегать Андрея Жданова. Катя привыкла находиться в тени.       — Кать, ты чего? Ты Мишу ищешь?       Много слов о том, что она устала, что ей нужно идти, что она не думала, не хотела, надеялась, что его не будет, что ей несносно, ей бо-ль-но, ей у-жа-сно.       Несчастная роза, кажется, выпадает из рук. Екатерина хватает бокал, осушая его, чувствуя, как горло обжигает крепкое вино; сердце глухими ударами выскакивает из груди. Еще мгновение — и она попадет под спасение отрезвляющей вечерней прохлады. А пока — последний прощальный взгляд на господина Жданова. Потому что так нужно. Потому что она сойдет с ума.       Разряд молнии прожигает насквозь, когда ее взгляд встречается с изумленным взглядом Андрея.

***

      Катя бежит со всех ног, Катя хватает свою верхнюю одежду, прожогом выскакивая во мрак приближающейся ночи. Она жадно глотает свежий воздух, застревающий где-то в легких болезненным комком. Скорее поймать машину и исчезнуть. Скорее поймать машину… и исчезнуть.       Звук подъезжающего такси немного бодрит и приводит чувства. Скрип тормозов. Хруст гравия под ужасно неудобными туфлями.       — Катя!       Разряд молнии бьет снова, сжигая остатки силы и смелости. Каблуки застревают в гравии и замедляют движение. К машине — несколько десятков шагов.       Двадцать шагов, черт побери. Двадцать.       — Катя, стойте же! Катя!       Спина выравнивается до предела, до ноющей боли в мышцах. Катя Пушкарева собирает жалкие ошметки своей смелости, неуклюже выравниваясь на высоких каблуках. Зачем она посмотрела на него, черт побери? Зачем Юлиана дала ей обувь на таком высоком каблуке?       Мгновение — и Катерина в ловушке, словно испуганный зверек. Она не смеет пошевелиться, чтобы увидеть его лицо, и рука господина Жданова аккуратно прикасается к опущенному плечу. Катя вздрагивает, словно на нее выливают ведро кипятка.       — Андрей… П-палыч, вы… что-то хотели? Какие-то проблемы? Неужели проблемы с доверенностью на имя Воропаева? — Пауза длится всего секунду. Пальцы на плече Кати сжимаются еще крепче. — В таком случае, вам следует обратиться к нотариусу Александра Юрьевича. Я всего лишь поставила свою подпись. До свидания.       Рывок, резкий и отчаянный, чтобы снова упасть на грудь Андрея. Катя закрывает глаза.       — Катерина, послушайте… Куда вы пропали? Я… я искал вас. Я звонил.       Болезненный смешок.       — Перестаньте разыгрывать фарс, Андрей Павлович. Я вернула компанию в вашу семью и хочу раз и навсегда забыть Зималетто.       Снова рывок. Резкий поворот. Лицо Андрея слишком, слишком близко. Господи, зачем он это делает, за-чем?       — Какой фарс, Катя? Да выбросьте вы уже с головы эту дурацкую инструкцию! Я… Катя, послушайте…       — Не стоит, Андрей… П-палыч. Вас ждет Кира Юрьевна, забыли?       Катя медленно поднимает зажатую в дрожащей руке папку, чтобы увеличить дистанцию.       — Вы так изменились. Вам очень идет это платье, Катенька.       Едва поднятый уголок губ в качестве благодарности. Екатерина Пушкарева смотрит на Андрея Жданова, медленно и верно забывая все свои клятвы забыть его.       — Готовы поклясться во-о-он той луной, господин Жданов? Помнится мне, вы любили так делать раньше.       Андрей осекается.       — Я правда не понимал тогда, что говорю. Но со временем все изменилось.       — Вы клялись, что любите меня. А когда провели домой, я полагаю, брезгливо вытерли рот салфеткой?       Снова секундная пауза. В легких не хватает воздуха.       — Да послушайте же, вашей драгоценной компании ничего не грозит. Перестаньте так убиваться и оставьте меня в покое. Ника-мода — это страшный сон, который далеко позади. И вы, господин Жданов, тоже далеко позади. Я устала от вашего внимания.       — А я устал доказывать тебе… Вам, Катерина, что вы мне небезразличны! Хватит, Катя!       Ночная прохлада пробирается под пальто и вгрызается в озябшую кожу. Катя ежится от холода и боли. Катя не знает, что должно случиться, чтобы она поверила в правдивость его слов.       — У вас, Андрей Палыч, пластинку заело, кажется. Неужели вы не понимаете, что делаете мне больно? Хотя, откуда вам знать. Действительно.       Очередная попытка бегства. Каблуки врезаются в гравий и лишают равновесия, но Екатерина держит спину гордо и уверенно. Екатерина и сама не знает, откуда у нее эта гордость и уверенность, если единственное, что ей сейчас хочется — это кинуться в объятия Андрея.       Это фарс, конечно же, фарс. А Жданов — недобросовестный актер погорелого театра. И какой, все-таки, дурой нужно было быть, чтобы не понять это с самого начала.       «Влюбленной дурой», — мечется уточнение в Катиной голове, и она поспешно прогоняет нежеланные мысли вон. «Влюбленной, наивной дурнушкой», — мысли не желают ее покидать, болезненно пульсируя в мозгах; где-то в глубине души поднимается волна злости.       Катя поворачивается — всего на секунду, чтобы убедиться, что он ее оставил, и резко теряет равновесие, вскрикивая от взрывающейся боли в лодыжке. Дурацкие каблуки, чтоб их. Дурацкая врожденная неуклюжесть. Дурацкая, ничтожная любовь, заставившая жить ватные ноги отдельной жизнью.       — Катя!       Пушкарева судорожно ищет в голове пути отступления, но понимает, что снова попала в ловушку. Боль в ноге, кажется, возрастает, и Катерина окончательно теряет остатки равновесия, плюхаясь на мелкие, впивающиеся в кожу камни. Черт.       — Не смейте меня трогать, Андрей Павлович! — вскрик, испуганный, срывающиеся на пронзительно-тонкие ноты. — Я сама, слышите?       Жданов на мгновение застывает, наблюдая, как беспомощно барахтается Катя.       — Я отвезу вас в больницу, Екатерина Валерьевна. Это может быть вывих. Или, чего хуже, — перелом. — Катя перестает барахтаться и застывает, приводя учащенное дыхание в порядок. Где-то вдали слышится сигнал такси. — Я помогу вам сесть в машину.       — Меня ждет такси. А вас — Кира Юрьевна.       — Плевать.       Прикосновение Жданова сводит с ума и вызывает головокружение, так что Катя отдергивается; но боль в ноге вынуждает сдаться. Пушкарева плотно закрывает глаза, чувствуя, как ее поднимают. Почему-то начинает болеть голова: возможно, из-за падения, а возможно и от выпитого вина.        В машине Андрея Павловича всегда чувствовался запах женских духов. Едва слышный, но ощутимый, вызывающий неосознанную волну жгучей ревности. Сейчас же в салоне до одури пахнет дорогим виски, и Катя инстинктивно морщится. Слышится хлопок дверцы и скрип обитого кожей кресла.       Катерина открывает глаза.       — Я позвоню Коле, и он меня заберет.       — Да, — пожимает плечами Андрей, — я не сомневаюсь в способностях господина Зорькина.       И со всех сил давит на газ. Автомобиль взрывается пронзительным ревом, в котором теряются протестующее крики Пушкаревой.       — Остановите машину, — в лицо бьет ветер из приоткрытого окна, и в рот лезут непослушные пряди. От скорости и выпитого алкоголя начинает тошнить. — Вы нас убьете! Вы пьяны, Господи! Остановитесь же!       Жданов лишь улыбается, но скорость все же сбавляет. За окном темной лентой разворачивается вечерняя Москва, и Катерина, отчаявшись, переводит взгляд на проносящийся мимо монотонный пейзаж.       — Мне, — голос хрипл и испуган, и Кате приходится прикладывать усилия, чтобы в нем проскальзывало равнодушие, — мне не нужна больница. Нога уже почти не болит, — и тут же кривится от боли, выдавая свою ложь.

***

      Перевязка длится недолго — все обошлось лишь растяжением. Жданов засовывает брыкающуюся Катю на переднее сиденье. Она что-то бурчит про такси, но Андрей ее не слушает.       — Надеюсь, вы везете меня домой, — говорит она после продолжительной паузы. Лента вечерней Москвы все больше скрывается в непроглядной темноте.       — А как же, Катенька. Вы там удобно расположились?       Катя нехотя кивает, поправляя перевязаную ногу. В который раз проклинает себя за неуклюжесть и слабость перед Ждановым: зачем, черт побери, она с ним едет? Звонит телефон — Кате не нужно и напрягаться, чтобы понять, кто это.       — Возьмите трубку, — нервный смешок, — а то некрасиво.       Андрей раздраженно жмет на кнопку отбоя и выключает телефон. Резко тормозит, и Катя обеспокоенно осматривается: они еще не приехали. И ведь не убежишь с больной ногой в случае чего.       — Мы с Кирой не вместе.       — Очень полезная информация, Андрей Павлович. Почему мы остановились?       Внутри Кати, казалось, все рушится, ранит осколками; отчаянно бьется сердце. Зачем он ее преследует? Зималетто ничего не грозит. Зачем этот фарс, зачем он…       — Вы красивая. Позволите?       Жданов аккуратно касается Катиной прически, медленно вытаскивая шпильки. Волосы мягкими волнами падают на плечи, и Катя сильнее вжимается в кресло. Хочется плакать.       — Зачем вы…       — Почему вы исчезли?       — Не хотела видеть вас, господин Жданов, — отрезает Катя, — и сейчас не хочу. Я буду очень признательна, если вы перестанете меня преследовать.       — Я не ожидал увидеть вас на дегустации, поверьте. — Начинает идти мелкий дождь, и Жданов включает дворники. Монотонный звук успокаивает и убаюкивает.       Кате хочется стать как можно незаметнее. Кате хочется домой, под одеяло, в обнимку с дневником. Дождь усиливается, и становится дико неуютно.       — Отвезите меня домой.       — Даже отнесу в квартиру, из рук в руки Валерию Сергеевичу. Вы вряд ли сможете идти самостоятельно.       Замечательно. Просто великолепно. Зорькин оценит.       — Я позвоню папе, и он подойдет к машине, — начинает Катя, но судорожно затыкается.       Дыхание Андрея жаркое, приправленное вином, и внутри Катерины все переворачивается, неумолимо лишая рассудка.       Если это и фарс, то Екатерина Пушкарева выходит на сцену.