Farce

      Мелкий дождь превращается в настоящий ливень, и пальто Кати вмиг промокает. Ей хочется крепче прижаться к Жданову, чтобы получить порцию тепла, но это — выше всяких сил. Прикоснись она к Андрею, и ее сразу убьет током.       Катя с ужасом вспоминает, как она чуть не поддалась своим чувствам в машине, и набирает полную грудь воздуха. Держаться — единственное, что ей сейчас нужно; держаться, спрятав свою любовь в самый дальний угол израненной души. Играть. Разыгрывать фарс.       Подъезд встречает теплом, и Катерина немного расслабляется. Совсем скоро она будет лежать в своей постели, а этот случай сплывет по оконному стеклу дождевыми каплями. Навсегда сотрется из памяти.       — У меня есть ключи, я сама… — протестует Катя, заметив, что Жданов тянется к звонку. — Поставьте меня на пол, в конце концов!       — Вам будет больно, — отрезает Андрей. — Я же сказал, Катенька — из рук в руки.       Да, ей будет больно. Конечно будет. Но висеть на руках Жданова, боясь к нему прикоснуться — в сотни раз больнее. Она начинает думать о работе, Мише, ресторане; но секунда за секундой возвращается к Андрею Павловичу. Катя ежится, стараясь отодвинуться подальше от его груди. Мокрое пальто вгрызается в кожу неприятными мурашками.       За дверью слышатся поспешные шаги. Поворот ключа. Мысли Катерины судорожно мечутся и разбегаются по углам: что сказать родителям?       — Коленька, это ты? Ты вовремя, я как раз пирожки…       — Елена Александровна, принимайте!       — … пеку, — растерянно заканчивает мама одновременно со Ждановым. — Катенька! Что с тобой?       Катя молча вытягивает больную ногу, кривясь от нарастающей боли. Когда уже, в конце концов, ее все оставят в покое?       — Ничего серьезного, растяжение связок, — отчитывается Катерина, замечая панику в глазах матери. — Андрей Павлович, спасибо! Я дальше сама.       Но Андрей ее не отпускает. Держаться на расстоянии от груди Жданова становится практически невозможно, и у Кати начинают ныть мышцы. Она немного пододвигается — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы получить новую порцию мурашек и учащенный пульс.       — С-спасибо, Андрей Павлович… Но мы дальше правда сами. До свидания, — выдавливает Елена Александровна. — Валера, подойди! Катюшенька, как же ты так?       Наконец он сдается, и Катя аккуратно опирается на пол здоровой ногой, сдерживая вырывающийся облегченный вздох: еще чуть-чуть, и Катерина бы обессиленно впечаталась в грудь Жданова. Гордо выравнивает спину — и плевать, что болит. Екатерина Пушкарева привыкла проглатывать любую боль.       Почти любую (почему он не уходит, Господи, почему он здесь) боль.

***

      Спустя час она лежит в своей комнате в обнимку с дневником. Перебинтованная нога удобно устроена на маленькой подушечке, рядом — поднос с мамиными пирожками. Есть совершенно не хочется. В горле комом стоит выпитое вино.       Жданов ушел недавно: Валерий Сергеевич, видите ли, не хотел его отпускать. Кому-то ведь нужно травить свои армейские байки. Катерина затыкала уши, чтобы не слышать голос Андрея Павловича, который был так близко, снова и снова проклиная себя за неуклюжесть. За слабость. За…       — Катенька, можно?       Она судорожно прячет дневник под подушку: мама и так прочитала уже все, что не нужно.       — Тебе удобно?       — Да, мам. Он уже ушел?       — Ушел. Я сразу хотела его прогнать, но твой папа…       Катя прерывает ее жестом руки: дескать, все нормально. Зарывается поглубже под одеяло; незаметно вытирает ладонью слезы. Дождь, кажется, будет идти всю ночь: крупные капли тарабанят по окну густым потоком. Хочется спать.       Елена Александровна стоит еще с мгновение, затем бесшумно выходит. У двери замирает:       — Как там Мишенька?       — Привет вам передавал. Ищем спонсоров для его ресторана, вроде бы успешно, — монотонно, без единой эмоции. — Мам, разбуди меня завтра утром. Я должна позвонить Юлиане и сообщить о травме.       И затем — едва слышный выдох, что смешивается со звуком аккуратно закрывающейся двери.       Катя погружается в пустой, серый сон, лишенный красок и образов, лишь через несколько часов. Слезы все еще скользят по щекам, оставляя неопрятные следы на подушке.       Ливень только усиливается.       Нога мучительно ноет, а виски сдавливает пульсирующая боль, когда Катя резко просыпается. Ее будит жажда, а еще — едва уловимый странный звук. Катерина замирает, прислушиваясь; затем, вздохнув, поднимается, выпрыгивая на одной ноге к окну.       В лицо бьет ночной холод и ледяные капли, очищая рассудок и отрезвляя мысли. Катя жадно вдыхает свежий воздух, пытаясь собраться с силами. Забыть. Выбросить из головы. Перестать о нем думать. Андрей Павлович уже делит постель с Кирой, это ведь очевидно, это ведь… так предсказуемо.       Холод начинает пробираться под пижаму, но окно Катерина не закрывает, медленно направляясь к разворошенной кровати. Спать уже не хочется. Головная боль молоточком выстукивает по вискам. Странный звук возвращается, становится громче; но ей плевать. Катя закрывает глаза, дыша полной грудью.       — Катя, — едва уловимый шепот заставляет девушку резко открыть веки. — Катенька!       — Андрей П-палыч? — выдавливает Катерина, мысленно отчитывая себя за глупость. Что ему здесь делать, в двенадцать ночи?       — Я залезу? — снова шепот, уже громче и ощутимее. Теперь у Кати нет сомнений, что это — Жданов.       Это сон. Как иначе? Пушкарева потирает глаза, пытаясь вырваться из болезненного сновидения, сильно впивается ногтями в ладони.       — Вы… как? — шепотом, чтобы не разбудить родителей. — Вы… в своем уме, Андрей Павлович?       — По пожарной лестнице, — спокойно и весело отвечает Жданов. — Это вам, Катюша.       Катерина различает в темноте розу, полностью покрытую дождевыми каплями. Переводит взгляд на Андрея — и охает.       — Вы полностью промокли! — Закрывает рот ладонью, понимая, что говорит слишком громко. — Вы… с ума сошли, Андрей П-палыч.       Жданов молча стряхивает с себя дождевые капли. Ежится. Катя наблюдает, как в бледном свете луны проглядывается его силуэт, — и по коже бегут мурашки. То, что это сон — нет никаких сомнений. И это, черт побери, лучший сон.       — Я просто не знал, когда еще смогу с вами поговорить, понимаете? Вы не сердитесь?       — Нет, — пожимает плечами Катя. — Садитесь.       От Андрея веет дождем и холодом, но вместе с тем — таким желанным теплом. Ночной мрак почти полностью скрывает очертания лица, и плевать: Катерина знает наизусть его каждый изгиб и черту.       — Вы предали меня, Андрей Павлович, — тихо выводит Катя. — Я не знаю, как вам доверять.       — Хотите, я брошу Зималетто? — шепчет Жданов, и Катерина медленно сходит с ума. — Уедем с вами из Москвы!       — Н-н-нет, я нужна здесь Юлиане. — Катя обнимает подушку, каждой клеткой тела чувствуя прикосновения пальцев Андрея. — Прекратите…       — Вы должны отдыхать, Катенька. — Андрей медленно гладит ее руки. — Напугали же вы меня, однако.       Руки Андрея Павловича теплые и родные, и Катя чувствует, как медленно проваливается в сон (а так можно — уснуть во сне?) Через мгновение вздрагивает — и тянется навстречу.       Она целует его первая — медленно, осторожно, стараясь не спугнуть такое сладкое сновидение. Трепетно прикасается к горячим губам, обессиленно падая на подушку.        — Доброй ночи, Катенька.       — Доброй ночи, Андрей П-палыч…       Ей спится хорошо — впервые за такое долгое время. И когда она открывает глаза, то долго смотрит в потолок, собираясь с мыслями. Спустя двадцать минут берет в руки телефон, чтобы сообщить о травме.       — Я обязательно навещу тебя, дорогая, — обещает Юлиана. — Вместе с Мишей.       — Жду вас, — улыбается Катя, как тут — ее взгляд падает на стол у приоткрытого окна.       Трубка выпадает из рук. Пушкарева утыкается носом в подушку, пытаясь нормализовать сбитое дыхание. Внутренности стягиваются тугим узлом, мешая дышать.       На столе лежит роза. Все еще мокрая.