Подневольные

«Когда боги желают наказать нас, они отвечают на наши молитвы». Оскар Уайльд «Идеальный муж»

В Северной Америке утро всегда начиналось поздно, особенно в начале зимы. Небо вымывалось розовым только к шести утра: тогда соседские мальчишки развозили свежие газеты, следуя на велосипедах от Фоллс Энда до самого побережья реки. Воскресным утром пошел первый снег — Роуз выглянула сначала через окно своей комнаты, затем вышла на крыльцо и еще несколько минут стояла под холодным ветром в одном халате, наслаждаясь тем, как мир постепенно меняется. Она помнила, как несколько лет назад ходила в школу в это время — чтобы добраться до остановки, откуда курсировал автобус, нужно было полчаса идти пешком, собирая друзей и знакомых. Время беспощадно уничтожало знакомые лица, но эта перемена происходила настолько постепенно, что никто не замечал. Когда они выходили из школы и ехали домой — было уже совсем темно. Родители не боялись отпускать их: округ был слишком далеко от большой земли и пропавших детей, чьи лица печатали на коробках с молоком и каждом придорожном столбе. В их маленьком мире не было боли или одиночества, потому что они были детьми, а взрослые дела казались очень далекими и невозможными. Сейчас детей в Хоупе практически не осталось: те, кто мог, вывез свои семьи поближе к столице и мегаполисам, и каждый такой переезд сопровождался длительными прощаниями и праздниками. Это продолжалось почти два года с мая по октябрь, а затем всё затихло, и мир затих, пугая оставшихся детей заброшенными дворами и пустыми глазницами окон. Роуз поняла, что никогда не покинет место, в котором родилась, когда ей было семнадцать, а отец ушел, бросив не только дочь, но и долго болеющую жену. Девушка осталась, героически пытаясь поднять дом и ферму, пока мать медленно чахла, превращаясь в груду говорящих костей. Успокаивать себя этим альтруизмом удавалось, быть может, несколько месяцев: затем Роуз увидела, как люди начали покидать округ в поисках лучшей жизни, а она остается там же, где и была — у разбитого корыта с ворохом больших амбиций мечтательного ребенка. С одним лишь школьным образованием и мечтать нельзя было о работе лучше, чем она получала — официантка придорожном кафе, упаковщик и частный извозчик, рекламщик, ведущая скучной колонки в местной газете, редактор там же. Роуз рисовала еще со школы, выписывая каждый мало-мальски значимый журнал об искусстве, но это было до того, как взрослая жизнь ударила по затылку, заставив приложиться о грязный пол, до того, как отец ушел, и до того, как она осталась одна, поднимая ферму и дом. Она с детства знала, что не создана для тяжелой фермерской работы — когда в школе задали сочинение о профессии мечты, Роуз рассказала, что будет выставлять свои полотна в Лувре и за руку здороваться с такими людьми как Ируван или Липке*. Она посвящала искусству каждый свой день вплоть до момента, когда пришлось выгребать дерьмо из конюшен, не зная толком, что делать с ним дальше. Роуз могла ныть о своих разбитых амбициях в ближайшем баре за бутылкой, как когда-то делал её отец, но она решила показать, что это далеко не семейная черта. Выбраться из дерьма не удалось, и даже спустя три года она осталась ровно там же, где её бросили. На ней были высокие резиновые сапоги, а к таким фермерам не липнет ни говно, ни грязь — эта мысль поддержала её не дольше предыдущей. Она выматывала себя работой почти до ночи, во время перерывов бегала домой, заботясь о животных, пыталась продать старый ангар по соседству, за который давали смехотворную сумму, последние деньги тратила на сиделку для матери, и всё это для того, чтобы не пойти ко дну. Она не чувствовала, как из девчонки, мечтающей выбиться в богемный свет и рисовать, превращается в рёднека, у которого в голове нет мысли выше цен на бензин, потому что эта перемена тоже происходила постепенно, вымывая из неё мысли об искусстве. Роуз честно пыталась держаться, но на одно желание нельзя было купить ни красок, ни новых холстов. Она переписывала картину за картиной, не оставляя наследства, пока на ДВП не образовывался пятисантиметровый слой масла и клея. Воскресное утро вместе со свежей газетой принесло второе предупреждение о просроченных счетах и отказ по кредиту. Не первый, но и далеко не последний. Роуз думала о том, что дом придется продавать, но никто не хотел ехать в глушь или выкупать его под государственные нужды. Утро начиналось в пять на темной небольшой кухне, пока она просматривала счета, допивала кофе и краем уха слушала новости, транслируемые с юга. Таким, как она было сложно сдаваться — этому научила мать, об этом постоянно говорили в воскресной школе, на этом настаивали бывшие учителя, когда встречали девушку вне дома. Кто-то из них предложил Роуз церковный буклет, но она тогда отмахнулась, не желая принимать ничью помощь. Она просмотрит его обязательно, когда власти заткнут её за пояс и загонят в угол, и у неё не останется другого выбора, кроме как сдаться. Но пока у неё была подработка, свое хозяйство и дом, который можно было перезаложить, услуги рекламщика и оформителя, которые можно было продать, и парочка старых долгов — она будет держаться на плаву, барахтаясь по-собачьи, потому что не умеет плавать. Ник обещал ей денег за новый баннер — Роуз планировала потратить на это всё воскресенье, подключив ноутбук к поискам минималистических дизайнов. Общественности было плевать на обертку или ироничный лозунг, который будет глядеть на них с дорожных растяжек, но девушка просто не могла халтурить в отношении старого школьного товарища. Эта честность рано или поздно могла бы её погубить, но Роуз была недостаточно голодна для того, чтобы притупить свою принципиальность. Этим утром все изменилось, когда под тихое бормотание телевизора в дверь её дома постучался Джон Сид. Это знакомство вымыло напрочь заботы о доме, несформулированное письмо в налоговую и намётки дизайна для старого друга. Ей нечего было бояться, но она все равно выглянула в окно, на запорошенную снегом улицу, прежде чем приотворить дверь. В лицо ударил холодный ветер, когда Роуз склонила голову и поздоровалась. — Можно войти? — когда Сид получил разрешение, то зашел в дом, предварительно отряхнув ботинки и пальто от снега. На улице у машины ждали еще несколько людей, но они не спешили составить ему компанию. В таких провинциальных местах как это, все знали друг о друге практически всё. Роуз не имела времени на любопытство, но у Джона было и время, и любопытство. Сплетни по округу ползли достаточно быстро, он наверняка знал о её незавидной роли мученицы — Роуз подумала, что из-за этого он и пришел. Она запахнулась в халат, а когда закрывала за ним входную дверь, краем глаза взглянула на церковную листовку, прикрепленную к зеркалу. Девушка долго размышляла, стоит ли предложить столь раннему гостю чашку кофе, но тот опередил её. — Роуз Беннетт, верно? — не разуваясь, Джон прошел сквозь прихожую и окинул взглядом маленькую кухню, на которой в полумраке все еще светился голубым экран телевизора. Не было смысла лгать, что это не она. Они с этим человеком виделись однажды, когда он помог ей вытащить машину с обочины. Любой другой, живущий в подобной глуши, поступил бы так же, поэтому Роуз не придала этому значения. Теперь же, когда Джон оказался в её доме, она вспомнила об этом случае и ощутила себя должной. — Это я, — девушка нахмурилась, не имея понятия, чем может помочь ему. Их жизни были не похожи друг на друга до мелочей настолько, что им удавалось избегать компании друг друга уже несколько лет, с тех пор, как он приехал сюда. — Может, кофе? — У тебя на сборы десять минут, — Джон оглядел её с ног до головы. — Пятнадцать. Одевайся, бери все необходимые вещи и садись в машину. Это было сказано таким тоном, что Роуз на мгновение опешила, понимая, что каждая такая секунда молчания оставляет ей все меньше времени на возражения. — Прошу прощения? — наконец выдавила она севшим голосом. Сид улыбнулся и встал перед ней, складывая ладони вместе. — Тебе повезло, что Господь привел меня к твоему порогу, — очень тихо сказал он, и его голос сплёлся воедино с бормотанием телевизора. — Несколько хороших людей порекомендовали тебя как хорошего художника и человека, а я склонен доверять их мнению. Роуз никогда не была религиозной и не просила Бога о помощи: сейчас это было сродни непрошеной подачке, в которой она не нуждалась. Кто-то из её бывших учителей или одноклассников наверняка знал об этой её голубой мечте, поэтому рассказал Джону, иной причины его появления Беннетт придумать не могла. Она оделась на удивление быстро, пока Сид ждал снаружи комнаты. Сначала в какую-то аляповатую рубашку и серьезный свитер, затем посмотрела в зеркало, стянула дрожащими пальцами всю груду одежды и снова полезла в шкаф. Мятую футболку удалось замаскировать старым отцовским пиджаком: у Роуз не было времени думать о своем внешнем виде, пока она слышала, как Джон ходит около её двери взад-вперед, словно думая, будто она сбежит. Еще несколько секунд Роуз, уже полностью одетая, пыталась расчесать спутанные волосы перед зеркалом, а затем села на колени и вытащила из-под кровати почти собранный чемодан. Она хотела уехать отсюда каждый день: что-то эгоистичное приходило к ней после заката, когда она сжималась в комок на постели и чувствовала ломоту в каждой кости. Роуз могла только мечтать о том, как перед рассветом схватит этот тяжелый чемодан, осторожно спустит его по скрипучей лестнице и выйдет во двор, задыхаясь от волнения и счастья. Это заставляло её засыпать в слезах, но на утро мысли о новой жизни выветривались изматывающей работой и ежедневными заботами. Сейчас, доставая из-под кровати свой багаж, Роуз чувствовала, как часто колотится в груди сердце, но не из-за счастья, а от страха и предвкушения. Она не знала, на что идет, но шла, оправдываясь тем, что не имеет иного выбора. Когда она открыла дверь в коридор и вытолкала следом чемодан, Джона уже не было — она нашла его в старом гараже, переоборудованным под мастерскую. Мужчина медленно шел мимо стены, разглядывая исписанные полотна и изредка отставляя в сторону свежие холсты, чтобы пробраться дальше. Роуз стояла, заламывая руки, пока он не обернулся и не заметил её. — Я не могу бросить мать, — дрожащим голосом объявила она, словно долго смирялась с этой мыслью. От побега до примирения всегда проходило не более часа, но в этот раз требовалось думать быстрее. — Церковь о ней позаботится, — в темноте гаража Роуз не могла видеть его лица, поэтому промолчала, пытаясь успокоить собственное волнение. — Что-то из этого берешь? Он обвел рукой гараж со старой развалюхой ДеЛориан, которая неуклюже пряталась под простыней. Роуз нервно закивала. — Мольберт обязательно, краски, кисти, еще этюдники и треногу. Она не надеялась, что Джон поймет хоть слово, потому что у неё от волнения заплетался язык, но он кивнул, пряча руки в карманы пальто. — Я прикажу людям упаковать это и перевезти следующей машиной. Что-нибудь еще? Сид даже отдаленно не был похож на то, о чем мечтала девушка из провинции: ни на богатого принца, пораженного женской непосредственностью, ни на щедрого инвестора или кого-то из подобных фантазий, но Роуз вместе со страхом почему-то вдруг стала ощущать надежду и какое-то нереальное счастье, накрывающее её с головой. Этот человек хотел насильно увезти её из родного дома, а она стояла и улыбалась, дрожа от вскипающего адреналина и выпитого крепкого кофе. — Чемодан у лестницы, — ей было стыдно за подобное возбуждение и необоснованную радость, но Джон будто иного и не ждал. — Можно загрузить в мою машину, она на ходу. Мать в это время еще спала и не слышала, как Сид стаскивал по лестнице тяжелый багаж. Роуз хотела попрощаться или попробовать как-то объяснить происходящее, но не хотела омрачать свое настроение стыдом, прячущимся где-то глубоко внутри. — Что насчет дома? — об этом она вспомнила уже на выходе, когда Джон выключил телевизор и конфорку, на которой в кастрюле разогревался завтрак. Роуз в спешке обулась и натянула пальто, забыв обо всем, кроме неожиданного гостя. — Подумаем об этом, когда приедем, — он открыл двери, выпуская её первой. — Я посмотрю историю кредитования и разложу тебе варианты.