Подневольные

Без Фэйт Роуз чувствовала, что погибает: не может дышать, есть, спать. Жить. Мир потерял краски и снова стал абстрактным, разделился на образы и пятна, каким она видела его всегда. На реке они с Джоном провели еще несколько дней — она боялась взглянуть на себя в зеркало и работала строго на ногах, еще около месяца не имея возможности сесть. Это казалось ей несправедливым ровно до следующей татуировки прямо под ключицей — она была небольшой, аккуратной и лаконичной, уличающей её новый грех. Похоть было невозможно спрятать под обычной футболкой, этого Сид и добивался. Роуз не могла никому рассказать о том, что произошло — лишь смотрела, когда спускала белье, на полосы и отметины от ремня на бедрах, пояснице и ягодицах, которые спустя несколько дней расцвели свекольным уродством, но больше не кровоточили. Джон помог ей справиться с этим, как и многие другие разы до этого. Ровно до момента, когда на пороге дома не появилась светловолосая босая девушка, назвавшаяся Фэйт. Роуз почувствовала, что внутри что-то ломается, расцветает синяками уже там. Не только она оружие, а они все. Роуз знает, что у них у всех есть свое предназначение: они счастливы, потому что подневольны. Джон счастлив, имея шанс выплеснуть свою ярость на тех, кто в этом нуждается, Фэйт счастлива, потому что может окружить своей любовью каждого грешника, а она сама… она сама счастлива, потому что может быть их оружием. Вместе они не семья, а хорошо сработанный механизм, в котором каждый кроме Отца — легко заменяемая деталь. И ничего не может ранить сильнее этой догадки. Она всегда ездила в упаковочный цех каждый месяц — туда из другого штата доставляли краски и всё необходимое оборудование, а она его забирала. Всё звучало очень просто для того, чтобы свернуть с трассы и по бездорожью двинуться мимо заброшенного ряда знакомых домов. По днищу машины застучала щебенка и мелкий камень, когда поле с высокой дикой травой сменилось сельской дорогой, а затем мимо побежал ряд ферм и вышек. Она не была дома с начала зимы, когда выпал первый снег, а она ушла, не прощаясь. Роуз скорее по старой привычке откинула крышку почтового ящика, откуда вывалился ворох старых писем и газет. В какой-то момент отправители догадались, что адресат не ответит, потому перестали писать. Беннетт взялась за ручку двери и поняла, что дом не был заперт. Она обыскала каждую комнату, но не нашла ничего и никого, кроме пыли и тревоги, крепнущей где-то глубоко внутри. Она не придумала ничего лучше, кроме как сесть обратно в машину. У Роуз не было четкого плана, а желание уйти с привычного маршрута было настолько спонтанным, что она уже целый час не могла найти ему объяснения. Просто вдавила педаль газа и позволила телу вести себя по известным дорогам до тех пор, пока сзади и спереди почти одновременно не выросли церковные белые машины. Беннетт видела в зеркало заднего вида, как из машины выходит Джон и разговаривает с кем-то, кто остался внутри. Фантомная и такая привычная боль везде, где он её касался — грудь, бедра, ключицы — всё горит от боли, заставляет сжимать руль и думать быстрее, чем обычно. Роуз почувствовала это знакомое опьянение, когда мыслила абстрактно и ново, даже для себя самой. Мотор продолжал реветь и вибрировать на кончиках пальцев, когда девушка решилась на почти невозможное — пристегнуть ремень и вдавить до упора педаль газа в пол, позволяя вести себя по предложенному пути. Вместо этого Роуз повернула ключ в обратную сторону и позволила помочь себе, как и многие другие разы до этого.