Подневольные

Когда в начале апреля Фэйт уехала на очередной совет Вестников, Роуз почувствовала себя как никогда одиноко. Она несколько дней рисовала её по памяти до единой родинки, затем принялась рассматривать карты, чтобы прикинуть, сколько дней Фэйт потребуется, чтобы вернуться обратно. Снег сошел, и теперь эта скучная изоляция перестала казаться чем-то волшебным. Роуз задыхалась в четырех стенах, принималась за кисть и необязательные заказы, которые могла откладывать в дальний ящик. Она впервые ощущала, что привязана к кому-то настолько, что становится трудно дышать. Когда к маленькому ранчо подъехала машина, Роуз бросилась к окну, но из неё вышел один Джон. Сердце колотило такую дробь, что девушка едва не упала с лестницы, пытаясь добраться до двери быстрее, чем он постучит. Джон ей не улыбнулся, только вошел внутрь и запер их изнутри. Роуз до последнего не понимала, что происходит: до тех пор, пока они не вошли в уютную гостиную с холодным камином, а Сид не начал говорить. — Похоже, уединение сыграло с тобой злую шутку. Ты ничего не хочешь мне рассказать? Беннетт не видела своей вины, и ей понадобилось несколько ровных и четких определений, никак не попадающих под её описание: грешница, прелюбодейка, сошедшее с пути дитя. — Я ни в чём не виновата. — Я знаю, — Джон сказал это почти ласково, приближаясь к ней шаг за шагом. Роуз оставалось только осторожно отступать назад. — Отец знает, что вина целиком принадлежит Фэйт, на которую он возложил слишком многое. Она подала тебе руку, вероломно сдернула вниз с правильного пути и ответила за это. Всё было не так. Роуз врезалась ногой в табуретку и опрокинула на пол несколько банок с красками. Босая нога чавкнула свежим маслом и с неохотой отпустила, когда девушка сделала еще шаг назад. — Отец прислал меня, потому что тебя еще можно спасти, — Джон остановился в нескольких метрах от неё, снял пальто и бросил на диван. — Он просил передать, что готов принять тебя обратно после покаяния. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Роуз исповедалась, согласилась на метку, приняла её и смирилась с ней, сделав частью своей жизни. Джон искренне гордился ей и путём, который помог пройти. Роуз считала, что врата в Эдем, пусть и абстрактные, теперь открыты для неё, но теперь всё приходилось начинать сначала. — Мне не в чем каяться, Джон, — дрогнувший голос выдал её, отступающую к стене. Возможно, Ник был прав. Роуз почти почувствовала боль от татуировки на своей груди, стиснула руки и остановилась. — Посмотрим, что ты скажешь, когда мы закончим. В голосе Джона не было угрозы, что шло вразрез с тем, что он сделал дальше: взялся за ремень и потянул его, с неприятным звуком вытягивая из каждой петли.