«Senpai will be mine...»

      Внутри Кевина разожглось что-то. Начало покалывать в висках, а глаз — дергаться. Глаза Уильямса потемнели от накатившего гнева. Руки непроизвольно сжались в кулаки.       Как это «не любит»? Как такое вообще возможно? Черт задери, он ради него перерезал половину своего класса, утопил в туалете двух учителей, даже своих единственных друзей утопил в канаве, а он его, блять, не любит?!       Медленно склонившись над испуганно задрожавшим Эриком, он с силой сжал его узкие плечи и громко рассмеялся. В его смехе сквозило лишь безумие. Он явно был не в себе. Он с самого начала был не в себе. Он сходил с ума.       — Нет, нет-нет-нет… Сэнпай, но разве ты не понимаешь?! Я люблю, люблю тебя, и только тебя. Я люблю тебя, я хочу тебя, и ты будешь моим, слышишь?! Только моим! — эти слова он ожесточенно кричал. Развязав веревку, удерживающую Эрика на стуле, он с силой прижал сопротивляющегося Эрика к себе, продолжая яростно кричать слова любви, говорит о том, как он его любит и что у него нет выбора. — Сэнпай, ты будешь моим, моим, моим! — он впился в губы Эррора, пока тот, уже откровенно плача, всеми силами пытался оттолкнуть его.       Когда Кевин отстранился, то Эрик тут же отвернулся, со всех сил стуча кулаками по груди Яндере, пытаясь его оттолкнуть, говоря о том, как сильно он его ненавидит. Эти слова еще больше разгневали Кевина, но он не мог позволить себе ударить своего сэнпая. Сдержать порыв ярости полностью Инку не удалось и он схватил парня за волосы, поворачивая к себе и вновь грубо целуя. Адамс крепко стиснул зубы, не давая Уильямсу углубить поцелуй, и тогда тот прокусил ему губу, заставив вскрикнуть от боли. Вкус крови Эррора вскружил голову Инку, и тот тут же углубил поцелуй. Забавные попытки Эрика вытолкнуть его язык своим веселили его, а солоноватый, металлический привкус крови придавали их поцелую какую-то своеобразную изюминку.       Эрик сводил его с ума.       — Сэнпай, ты сам захотел больнее… Ты сам хотел грубее… Ты сам виноват, сэнпай… — отстранившись, прошептал Кевин, обжигая своим дыханием, прижимая к себе худое тело отчаянно сопротивляющегося Эррора. — Не пытайся, мой милый. Ты все равно будешь моим. Только моим…       Кевин прижал испуганного Адамса к полу, одной рукой схватив его руки и зажав над головой. Эрик все еще пытался бить Инка ногами, но тот прервал все его попытки, прижав его тонкие бедра своими ногами к полу. Тело брюнета дергалось, он всеми силами старался оттолкнуть Уильямса. Эрик не верил в то, что это происходит с ним.       — Идиот! Придурок! Т-тебе не сойдет это с рук! Ты сумасшедший! Я н-ненавижу тебя!!! — кричал Адамс, заикаясь и плача, огромные капли слез катились по щекам Эрика. Как противно ощущать эти прикосновения. Гаптофобия давала о себе знать, Эррор впал в панику, ощущая эти отвратительные касания его кожи.       Не прикасайся.       Нет.       Я ненавижу тебя.       Прекрати.       Умоляю…       — Бедный, глупый сэнпай… я знаю, что ты любишь меня, просто ты еще не осознал этого… ну ничего. Я все равно сделаю тебя своим. Ты мой, всегда был моим и будешь моим… — Кевин склонился над ним, целуя дергающегося в панике Адамса в шею. Внизу живота Уильямса сладко заныло. Целуя и посасывая смуглую кожу, Кевин совершенно не слушал проклятия, которые кричал Эрик.       — Какой же ты непослушный, сэнпай. Ну ничего. Я это исправлю… — он по-садистски ухмыльнулся, все еще удерживая своего «ненаглядного сэнпая». Глаза брюнета расширились, а зрачки сузились. Он еще яростнее противился, всхлипывая и крича оскорбления. Нет-нет-нет! Инк ведь не настолько безумный, верно?..       — Ты не посмеешь, слышишь?! Не посмеешь!       О-о-о, Кевин посмеет, еще как посмеет…       Это шутка, ведь так?       Это не может быть правдой.       Такого попросту не может быть!       Пока Эрик дергался и его тело панически содрогалось, чувствуя неприятную и саднящую боль от этих мерзких прикосновений и противного, интимного, до боли развратного и пошлого шепота. Цепкие пальцы Инка пытались расстегнуть рубашку Эррору, который отчаянно сопротивлялся. Нет-нет-нет… Нет, это сейчас не происходит с ним, нет, нет! Но да, происходит, раз он так отчетливо чувствует неприязнь от прикосновений этих длинных, тонких, чем-то навивающих мысли на прутья решетки, пальцев. Слезы непрерывно скатывались по щекам, а голос уже охрип от криков и визгов. Тело сотрясалось в панике, а разум, который затмевала боль, и ни разу не возбуждение — с хера ли он должен возбуждаться от этой противной морды этого безумца перед собой? — отказывался верить в происходящее. Эрик никогда не думал, что окажется прижатым к полу подвала каким-то придурком, явно собирающимся сделать с ним что-то ну очень нехорошее.       Когда дрожащие пальцы в очередной раз потерпели поражение, Кевин все же психанул и разорвал эту рубашку к чертям собачьим. К черту рубашку, к черту одежду, к черту всех, мать их. Сейчас есть только Эрик, его сэнпай, его мир, его солнце, его воздух, тот, кто делает Уильямса по-настоящему живым.       Когда ставший ненужным кусок ткани больше не скрывал торс Адамса, Кевин тут же впился взглядом в его туловище, упиваясь каждой клеточкой тела дрожащего под ним Эрика. Признаться честно, спортивным и накачанным он не был, но плоский живот, узкие бедра и выпирающие острые ключицы сводили с ума уже обезумевшего от любви Инка. Он пожирал взглядом каждый изгиб его тела, запоминал этот смуглый оттенок кожи… Боже, он сейчас под ним, дрожащий, дергающийся, весь покраснел и охрипшим от криков голосом невнятно что-то шепчет. Вроде слова ненависти, но парень предпочел игнорировать это, склоняясь над своим сэнпаем.       — Мое, — поцелуй в шею, — мое, — в ключицы, — только мое… — он резко укусил в шею все еще презрительно шипящего Эрика, после чего последовал вскрик с его стороны. Как противно: чувствовать эти мерзкие прикосновения, не иметь возможности ничего сделать…       — Я… тебя… ненавижу… — прохрипел брюнет, рвано выдыхая. — Ты мне… противен…       — Неправда, — Инк натянул садистскую ухмылку и укусил его за мочку уха, вызвав рваный выдох и полный отвращения взгляд. — Ты и сам не знаешь, как сильно ты любишь меня. О, ты любишь, даже не смей отрицать, — последние слова он чуть угрожающе прошипел, вновь покрывая засосами и поцелуями смуглую кожу Эрика.       — Ошибаешься… — презрительно шепнул Эрик, вновь принимая попытку оттолкнуть Кевина, но безуспешно. — Я все равно сбегу, гнида, сколько ты меня здесь не держи.       — С удовольствием посмотрю на это, — с наслаждением смотря на маленьких бугорок в штанах Эрика, Кевин хмыкнул. — Говори слова о ненависти сколько хочешь, но твое тело думает иначе.       Стыдливо краснея, Эрик поджал губы и вновь дернулся. Он так просто не сдастся, о нет-нет. Он вам не подворотная шлюха, отдающаяся первому встречному маньяку — в нашем случае психу, но Эрик решил, что определение под маньяка тоже подойдет этому безумцу, — лишь бы в живых оставил.       — Ты снова сопротивляешься, Эрик-сэнпай? Я думал, что эту стадию мы уже давно прошли.*       Кевин снял и с себя рубашку. Это было немного проблематично и неудобно, так как сдерживать одной рукой сэнпая и расстегивать пуговицы — весьма и весьма трудно. Когда ненужный предмет одежды был снят, взору Эрика предстал его торс, покрытый черными татуировками. В другой ситуации и при других обстоятельствах он бы покраснел и пожирал бы его туловище взглядом. Но сейчас, когда его по-натуральному хотят выебать без его согласия, на смущение и восхищение времени как-то не находилось.       Кевин ухмыльнулся и провел языком по шее вздрогнувшего Эрика, опускаясь ниже торопливыми поцелуями прямо до пупка. Эрик неистово дергался в панике, его фобия к прикосновением отдает слабой болью в висках. Сил на то, чтобы вновь принять попытку оттолкнуть этого психопата, почти не осталось. Эррор, впадая в отчаяние, закусил губу, когда через ткань его штанов ощутилось прикосновение руки Инка к его паху.       — Тише, милый, я не сделаю тебе больно, — одной рукой расстегивая его ремень, в какой-то мере успокаивающе, но все так же безумно прошептал Уильямс, — только хорошо.       — П-псих, отпусти меня… — как же отвратительно. Его сейчас отымеют как псину, а он ничего не сможет поделать. Стыдно перед собой, очень. А Кевина он ненавидит всем своим нутром. Просто терпеть эту суку он не может. — Чтоб ты сдох, гнида… чтоб ты сгорел в Аду, сука… — шипит он, презрительно смеряя его взглядом.       — Твои слова ранят меня, сэнпай. Прошу, перестань противиться, — Инк, одной рукой стаскивая с Эррора штаны, вновь укусил его мочку уха. — Я же так сильно люблю тебя… — уже снимая их с себя, прошептал Уильямс.       — Ты же не… о, нет-нет-нет-нет! Ты не посмеешь сделать ЭТО! — уже истерично выкрикнул он, когда его плавки плавно начали спускать. — Нет-нет-нет-нет-нет… Этого не может быть… Кевин, твою мать, это зашло слишком далеко! — завопил Эррор, дергаясь в панике. — Нет, не посмеешь! Гнида, ты не посмеешь!!!       Рука Кевина плавно касается одной рукой органа Адамса, другой придерживая руки всеми силами пытающегося вырваться Эрика над его головой. Он водит ею верх-вниз, иногда сжимая у основания. Эрик сглатывает, противится, мычит. Он так хочет, чтобы все это прекратилось.       Кевин даже не слушает его панических криков, лишь склоняется над Эриком, сунув ему в рот два пальца и томно, тягуче прошептав:       — У меня нет смазки. Смочи их своей слюной. Я не хочу причинять тебе боль, а без смазки это будет весьма больно, — в его голосе сквозит забота и любовь, однако Эрика это не впечатляет. Он лишь злобно хмурит брови и со всей силы впивается зубами в пальцы Уильямса, и разжимает зубы только тогда, когда тот злобно пихает его. На пальцах — следы от зубов Эррора. Инк раздраженно рычит.       — Значит так, да? Ну ладно. Отлично. Хочешь больнее — будет тебе больнее. Какое облегчение — ты мазохист, а я садист.       Он сам облизывает свои пальцы и немного смачивает анус темноволосого. Кевин понимал, что без смазки болезненно, да и самому Кевину будет трудно протолкнуться внутрь.       Эрик вздрагивает от того гнева, плескающегося в глазах Инка, и дергается в панике, когда чувствует, как напряженный орган парня упирается ему в анус.       — Инк, нет… Нет-нет-нет!!! НЕТ!!! — он панически кричит, дергаясь в попытках освободиться. — Умоляю, нет! Умо…       Слово обрывается вскриком боли; Кевин, не взирая на мольбы, все же немного протолкнулся внутрь. Стенки облегают его орган, но тот упорно проталкивается. Эрик панически кричит, и в этом крике столько боли, отчаяния. Из глаз хлынули слезы. Дыхание сбилось. Не существовало ничего, кроме раздирающей изнутри боли.       — Инк, прошу, нет, умоляю, убери, убери это!!! — вопит Эрик из последних сил. Но Кевину плевать. Он входит полностью и, не давая брюнету под ним даже немного привыкнуть, совершает грубые толчки.       Весь подвал содрогается от криков боли и отчаяния. Эрик, униженный и беззащитный, буквально молит Инка прекратить это. Даже со временем эти грубые толчки не приносят никакого удовольствия. Слезы текут по его щекам, и мысли затуманились, рассудок потерялся. Приглушенные стоны и рычание со стороны Кевина слышно как будто под водой. И каждый раз, когда ему казалось, что сейчас потеряет сознание, боль с двойной силой ударяла по всему телу, в перемешку с хаотичными укусами и поцелуями рычащего только осточертевшее «мое» Кевина отрезвляла его.       Прошло достаточно много времени. Аптичный взгляд Эрика, которого, судя по всему, все же сломали, уставлен в потолок. Он не обращал внимания ни на поцелуи Кевина, ни на теплую, до ужаса противную жидкость, разлившуюся внутри него. Через несколько секунд он все же теряет сознание, слыша лишь шепот на ухо: «Видишь, сэнпай? Ты теперь мой, всегда был и будешь моим».       «Нет…»       «Нет!»       — НЕТ!!! — он дергается, но что-то мешает.       Погодите-ка… Неимоверно болящая пятая точка. Осточертевший стул. Веревки.       — Твою мать.       Эрик тихо всхлипнул, вспомнив эту адскую боль. Но эта боль была лишь комаринным укусом по сравнению с той моральной болью и унижением, которые он испытал. Эрик ненавидел себя за то, что не смог защититься. Возможно, ему было бы легче, будь он девушкой. Хотя, это лишь внушение. Адамс всегда считал, что женскую силу недооценивают, и даже будучи девушкой, он бы винил себя за то, что не смог дать отпор этому мерзавцу.       Дверь в подвал медленно скрипнула. Показалась тень, высокая и слегка худощавая, а после и сам Уильямс. Он медленно спустился по ступеням, держа в руках поднос с едой. Адамс смерил его презрительным взглядом и отвернулся, мысленно пуская Инка через мясорубку.       — Привет, сэнпай, — сладко, нежно тянет Кевин. — Как спал? Думаю, ты хочешь перекусить. Ведь ты не против шоколадного пирога и супа? — присаживаясь рядом с Эриком, говорит Инк       — Я не против того, чтобы ты сдох в мучительных конвульсиях, собака, — выплевывает брюнет. Яд так и сочится из его слов. Адамс мысленно кромсает тело русого парня по кусочкам.       — Все еще зол? Перестань, Эрик-сэнпай. Не веди себя как ребенок.       — Как ребенок?! — истерично выкрикивает Адамс. — КАК РЕБЕНОК, МАТЬ ТВОЮ?! А как я по-твоему должен себя вести?! Прыгать в твои объятия?! Боготворить тебя?! Любить тебя?! После всего ЭТОГО?! У тебя мозги вообще не на месте, сука?! Ты просто сказочный долбоеб, если считаешь, что я полюблю тебя после всего, что ты со мной сделал! Ты изнасиловал меня, понимаешь?! Трахнул в задницу, как подворотную шлюху! Что я после этого должен чувствовать к тебе после этого, уебок?!       Эрик кричит и кричит, срывает голос, хрипит, вопит, сотрясается в рыданиях, всхлипывает. Боль и унижение, вот что он чувствует сейчас. Слезы текут по его щекам, а он говорит-говорит-говорит…       — С-сэнпай… — севшим голосом шепчет Инк, тянет к нему руку.       — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ, СКОТИНА!!! — вопит Эрик, отшатываясь. — Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Я ВСЕГДА БУДУ ТЕБЯ НЕНАВИДЕТЬ! Я НЕ СТАНУ ТВОИМ, СЛЫШИШЬ?! ПОКА Я ЖИВ, Я НИКОГДА НЕ СТАНУ ТВОИМ!!!       Слова острым лезвием режут по сердцу Уильямса. Он опустил лицо. Плечи парня мелко-мелко задрожали, сотрясаясь в тихом истеричном смехе. Кевин медленно тянет руку к кухонному ножу, что лежит у тарелки с пирогом в подносе. Он берет его в руки, крутит, смеется.       — Пока ты жив… — шепчет Уильямс, глаза безумно горящими глазами на Эрика. — Ты никогда не станешь моим, пока ты жив, верно?.. — говорит он, склоняясь над чуть ли не побледневшим от ужаса Адамса. — Эрик, ты не станешь моим, пока ты жив? Это легко исправить. Я убью тебя, и ты на мой вопрос, станешь ли ты моим, промолчишь. Молчание — знак согласия. Мертвые молчат. Ты станешь моим, будучи мертвым… — он подносит лезвие ножа к горлу Эррора, намереваясь его перерезать. — Но еще не поздно стать моим, пока ты жив… Слышишь? Пока ты жив…       Эрик сглотнул, переведя взгляд на нож, приставленный к горлу, после в безумные глаза Кевина. С одной стороны ему совсем не хотелось умирать, он хотел убежать, хотел начать новую жизнь, забыв обо все этом, как о страшном сне. Но с другой стороны… с другой стороны, уж лучше умереть чем «принадлежать» этому психу…       Вот только Эрик боялся смерти. И Кевина тоже. И теперь ему придется выбрать, что хуже…       Что ты выберешь, Эрик?