Побег от себя

Лето подходило к концу. К этому моменту Мон и Юнги объехали все крупные города Кореи, побывали в Японии и готовились к поездке в Нью-Йорк, опять пропадая в студии. Только теперь, это была просторная студия Шуги, предоставленная компанией. Вся обитая дубовыми панелями и отделанная хромом, сияющая новейшим оборудованием, в которой была даже кухня с гостиной. Намджун с хрустом потянулся и отъехал от пульта на стуле. Потер уставшие глаза и покосился на Шугу… Тот сидел не меняя позы уже пару часов, сканируя глазами трек, постоянно что-то подправляя мышкой. Из огромных наушников сидящих на его лохматой голове доносился ломаный бит. Юнги мог так просидеть еще сутки. Мон встал, чтобы заказать еды, а заодно набрал Джина: — Привет, Альпака! — улыбнулся Монстр в трубку. — Ты у нас только по субботам придурок, или всегда? Привет! — заворчал в трубку Джин. — Альпака — красивое и умное животное! — Ага и помесь гиббона с рельсой тоже! — у Джина никогда не получалось острить. — Приходи в студию… думаю, надо его морально подготовить, — посерьезнел Намджун. — Веревку и ружье брать? — Тогда он нас точно повесит или пристрелит. — Хорошо, тогда возьму еще и бумагу, написать завещания… Джин явился спустя час. Торжественный, в светлой рубашке, при галстуке и в классических черных брюках. — А где траурная повязка? — спросил Мон, забирая у того пакет с соджу. — Достану попозже и повяжу у тебя на шее! — пообещал Джин, принимаясь разбирать пакеты из доставки еды. — Иди, зови Свэга! — Рассказать все — я, позвать — опять я! Кажется, ты не хочешь, чтобы я долго жил! — Иди уже! Не ной, я его подержу, если что! Как ни странно, уговаривать Юнги поесть не пришлось, как и выпить. Он кожей чувствовал странное напряжение за столом, и, когда Мон, заикаясь и путаясь в словах начал говорить про Нью-Йорк и Алену, даже не удивился. Свэг внимательно посмотрел на друзей, понимая, что Джин здесь неспроста, и сдержанно кивнул им — говорите! Монстр помучался еще с минуту, а потом просто положил перед Шугой два конверта. На одном было написано «Февраль», на другом «Июль» этого года. Юнги открыл сразу оба и высыпал на стол два десятка пестрых фото. На всех была Алена. На одних — с животом на фоне кленов, на других — с ребенком на руках, или в коляске. По чертам лица ребенка было видно, что его отец — азиат. На несколько минут в студии воцарился абсолютный вакуум. Потому, что все трое забыли, как дышать. Только Юнги — от шока, а двое других — от страха. — Это, блять, что? — просипел Юнги, держа в руках фото. — Ну, ты же видишь, твоя Алена! Я ж обещал тебе узнать, как она… кхм… они… — попытался заговорить Джин и отшатнулся, потому что в опасной близости от его лица появился конверт с надписью «Февраль». — Февраль? Серьезно??? Вы, сука, знали все еще в феврале? — Да, знали. Я узнал еще раньше. И когда отдал Мону фото, просил не говорить тебе, чтоб ты не сорвался, — спокойно сказал Джин. Юнги молчал. Только на бледном лице его проступили красные пятна, а глаза метались от Джина к Намджуну, и наоборот, словно выбирая, на кого броситься в первую очередь. И тут начался трэш. Сначала Свэг перекидал в своих жертв всю посуду и бутылки (причем, большинство попало в цели), потом, проклиная каждого лично и обоих вместе, он разъяренным быком стал набрасываться на людей, в далеком прошлом совершивших роковую ошибку, заведя дружбу с Юнги. Когда рэпер устал драться и орать проклятия, Джин бесстрашно скрутил и обнял буяна, и вместе с Моном, нудно, как в прошлый раз с планом спасения идиота, принялись объяснять, что вынуждены были так поступить. И не из ненависти к нему, а из любви! Из тех самых, дурацких, но искренних намерений помочь, а не помучать. Потому что они — его лучшие друзья, которые даже ближе семьи. У Намджуна пламенело ухо, словившее кулак. А у Джина на скуле расцветал багровый синяк. Но оба были рады, что остались живы. Остановили пламенную речь Джина какие-то странные звуки: Шуга всхлипывал и улыбался одновременно. — Ну все, он стал идиотом! — с облегчением выдал Джин, немного ослабляя свои объятия. — Ага, может, даже память потерял от шока! — поддержал его Намджун, поднимая с пола бутылки. — Эй вы, две трагические ошибки природы… я ведь… это… теперь получается — папа? — тихо спросил Шуга. — Когда мы летим в Америку? Джин, мне нужен ее адрес, и не говори, что ты его не знаешь! НЬЮ-ЙОРК. И снова клены Нью-Йорка подернулись золотом. Нет, до цвета огненной листвы еще было время, а сейчас казалось, что в этой листве запуталось солнце. Выставка Алены, проходящая в просторной галерее на том же Манхеттене, имела успех. Девушка все же не смогла сдержаться и выставила портрет Юнги в самом центре зала, со своими работами. И это было правильно. Со всех сторон пламенели клены, а холодный портрет Юнги как бы вносил гармонию. Лед и пламя. Две сути расставшейся пары, которые дополняют и убивают друг друга. Сегодня Алена вынырнула из удобных джинсов и надела легкое золотистое платье, туфли в тон, и подняла волосы, открывая шею. Она не видела в этом смысла, но Ксю настояла, сказав: «хоть ты и художница, но не должна распугивать своим видом покупателей! Надо хоть иногда выглядеть как леди, а не напоминать маляра в рабочем комбинезоне». Сегодня с утра девушка была в галерее. Был последний день выставки, и почти все картины раскупили. Кроме портрета. Алена отказывалась его продавать, хотя портрет больше всего и хотели купить. И это уже начинало раздражать девушку. Ну что эти люди могут знать о ее Юнги? Просто хотят экзотики? Нет уж, как бы больно ни было Алене на него смотреть, с этим портретом она не расстанется! И все же, приходилось общаться, улыбаться и приветливо рассказывать о своих работах. День подходил к концу. Большинство посетителей ушло, няня принесла Ена. Он удобно устроился на руках матери и обнял ее за шею, даже улыбнувшись. — Что? Мой медвежонок улыбается маме? Чем я заслужила это счастье? — ласково усмехнулась Алена, в сотый раз подходя к портрету. — Ма! — серьезно выдал малыш и, посмотрев за плечо матери, следом выдохнул: — Па! И тут, время ее Вселенной остановилось. Она не оборачиваясь поняла, КТО за ее спиной. И молилась, чтобы не проснуться, если это сон. — Могу… я купить эту картину? — спросил тихий, простуженный голос за спиной девушки, и будто дунул горячей волной ей по загривку, так, что она еле устояла на ногах. Алена все еще не верила. И не в силах была обернуться. А Ен в ее руках вдруг довольно взвизгнул и потянулся руками ей за спину. И сразу, крепкие мужские руки легким, отточенным движением, будто делали это всю жизнь, выхватили ребенка из объятий Алены. Она выдохнула и обернулась, сразу пропав в этих бездонных черных глазах, в которых снова взрывались Миры и рождались новые Вселенные. Мин Юнги стоял напротив, держа на руках их с Аленой сына и смотрел на нее. И его глаза обещали, что теперь он будет рядом. Всегда. Ее безумие. Ее боль. Её любовь и бесконечное счастье. Юнги молча отыскал руку девушки. Сжал почти до боли: — Я больше никогда не позволю тебе уйти… — Я верю… НЬЮ-ЙОРК — СЕУЛ. После своего эпического появления в галерее, Юнги с ребенком на руках и с Аленой предстал перед Ксю в ее доме. В светлой, отделанной беленым дубом и шелком гостиной стояла напряженная тишина. Свэг впервые в жизни был по-настоящему смущен и растерян, сидя на кожаном диване напротив Ксю, которая сверлила его немигающим взглядом. Ли Ен спал на руках новоиспеченного отца, раскинувшись, как морская звездочка. Алена сидела рядом, поглядывая на Юнги, все еще не веря, что он здесь. Рядом. А это значит, что он так же скучал. И сердце ее готово было разорвать грудную клетку и улететь в небеса. По дороге домой из галереи оба молчали. Хотя сказать друг другу надо было миллион слов. Но пока было не время и не место. — Ты знаешь, в каком состоянии Алена приехала сюда? — с вызовом спросила тетя, и осеклась, посмотрев на спящего Ена. Юнги опустил голову. Не болтливый от природы, он все еще пребывал в состоянии прострации… Увидев Алену, взяв на руки своего ребенка, он просто не знал что говорить этой суровой Аджумме, хоть и понимал, что должен объясниться. — Нет… я не знал. Я был так погружен в работу… а потом было уже поздно. Контракт не позволил мне приехать сразу же… А о сыне я узнал совсем недавно… — тихим хриплым голосом проговорил растерянный Шуга. — И вот ты здесь, спустя год. Что намереваешься делать? — сухо продолжила допрос Ксю. Ей понравился этот светловолосый, невысокий и щуплый на вид парень. Она сразу поняла, что его хрупкость — лишь видимость: в каждом движении молодого мужчины читалась уверенность и сила. Несмотря на загнанный взгляд и растерянность. Алена верно ухватила его суть в портрете. И теперь Ксю понимала, за что она так его любит. — Что делать? — Юнги посмотрел тете в глаза, а потом обернулся к Алене, — жениться. Быть вместе. Вернуться в Корею… — и тут Шуга не изменил себе, сделав предложение, пообещав счастливое будущее и позвав любимую на свою родину в трех коротких фразах. СЕУЛ. Вчера, Юнги, Алена и Ли Ен вернулись из Америки. Перелет был долгим и вымотавшийся Ли Ен от переутомления уснул только под утро, периодически сотрясая холодную квартиру Шуги неслабым ревом. Ухнув в отцовство с первого шага по самую маковку, Юнги никак не мог с собой справиться. Когда он увидел Алену с ребенком на фото — это был шок, но тогда, как оказалось, он ничего не знал о потрясениях. Когда он впервые, вживую увидел сына и взял на руки, вот тогда в жизни Свэга наступил шок. Он сразу, бесконечно и навсегда полюбил этого ребенка, и впервые в жизни Юнги трясло так, что он едва мог оставаться на ногах. Но ощущение, что он попал в абсолютно другую реальность его не покидало, и, время от времени, парню хотелось дать себе пощечину, чтобы убедиться, что все это: Нью-Йорк, Алена и их ребенок — реальность. А сейчас, окна их дома заливало медовым светом наступающего утра. Они с Аленой так и не поговорили. Хоть она и согласилась приехать, Юнги понимал, что нужно объясниться. А он ненавидел разговаривать! Но теперь понимал, что из-за этого Алена однажды ушла. Юнги лежал на постели рядом с уснувшим, наконец, сыном, от которого так приятно и так невыносимо сладко пахло, что щемило сердце. Любовь всей его жизни и мать его ребёнка спала на другой стороне кровати, лицом к ним: подложив одну руку под голову, другой она касалась ножки Ли Ена, развалившегося на середине кровати морской звездой в бирюзовой пижамке. Они всю ночь по очереди укачивали малыша, но стена между ними самими так и не исчезла. Так что да, нужно, нужно поговорить… Мысли пчелиным роем гудели в уставшей голове Юнги и от этого он был не в состоянии уснуть. Слишком много впечатлений за последние несколько часов: ребенок, и живая, настоящая Алена спящая напротив — все это заставляло сердце нестись бешеным галопом и почему-то смущаться, будто он школьник. Рассветные лучи окрасили сияющим желтым светом Аленино уставшее, но такое красивое лицо; позолотили волосы, и солнечными зайчиками легли на тонкие запястья. Ее ресницы дрожали, видимо, ей что-то снилось. «Пусть это буду я», — подумал Шуга и, не в силах больше просто лежать с разрывающейся от мыслей башкой, тихо сполз с постели и ушел на балкон. А там, сигарета вдруг выпала из его рук и он тихо сполз по двери, сотрясаясь в беззвучном рыдании. Это были слезы сожаления. Прощения себя. И страха, что, несмотря на свое согласие вернуться, Алена за все время, с момента их встречи, и не попыталась сама заговорить о них. Если бы она разозлилась на него, накричала — он бы даже обрадовался. Но девушка молчала. И Юнги не понимал, чем может закончиться их разговор. И вдруг, сквозь свои слезы, он услышал, как отъезжает в сторону балконная дверь. Алена. Будто застигнутый за каким-то непотребством, Шуга отскочил от двери к перилам и отвернулся, пытаясь успокоиться. А потом почувствовал, как любимая крепко обняла его со спины и положила голову ему на плечо. — Не мучайся так… — услышал он, — давай просто жить дальше. — Просто всегда будь у нас… не уходи… Юнги резко развернулся лицом у Алене и судорожно прижал ее к себе. Облегченно выдохнул ей в висок и срывающимся голосом заговорил: — Не смей больше уходить… Лучше убей меня на месте, но не бросай вот так… — его глаза, все еще мокрые от слез, метались по ее лицу. — Обещаю… — усмехнулась она, — я действительно, лучше прибью тебя, но никуда не уйду… И, сомкнув руки на Свэговской шее, утянула его в поцелуй… Как лед и пламя… Осень и зима — одно не может существовать без другого. При желании, лед может убить пламя и наоборот. Но может и существовать рядом, и придавать сил, заставляя друг друга сиять… А над Сеулом во все небо грохотал золотой рассвет. Обещая новый день. И новое счастье.