Побег от себя

НЬЮ-ЙОРК. Храни боже Тетю Ксю, с ее неуемной энергией и желанием жить. И упрямством. Первое время она просто хватала Алену за шкирку, и везде таскала за собой, игнорируя нытье и брыкания. В мастерскую, на кухню, в парк… Она обошла, таща на буксире девушку, весь блошиный рынок Нью-Йорка в поисках диковинного старья. Тетя Ксю не вела с племянницей успокоительных бесед. Она понимала, что в словах нет смысла, и просто была рядом. И так как она вечно была занята, то водила Алену с собой. Девушка сопротивлялась как могла, просила покоя и тихой участи в углу. Потом разозлилась и швырнула о стену стакан с молоком. А потом… попросила Ксю сходить и купить ей краски. И этюдник. И холст. И навести справки у знающих жительниц Манхэттена, кто нынче самый лучший женский доктор? Жизнь продолжалась, она упрямо росла внутри Алены, сквозь ее отчаяние. Она, эта новая жизнь, страшно нуждалась в девушке, и хотела, чтобы Алена это знала. И была рядом. Не только делилась телом, но и душой, и всей своей нежностью, что у нее была. Пожалуйста… Пожалуйста… Мама… И девушка очнулась от этой просьбы — конечно! Я здесь… навсегда… НЬЮ-ЙОРК. Полгода спустя. В конце февраля неожиданно началась весна. Алена писала Нью-Йоркскую осень, пока все листья кленов не оказались у нее под ногами. Мастерская тети Ксю украсилась пейзажами девушки, на которых пламенели, рыжели, золотились всеми красками осени городские клены. Но картины теперь были совсем другими. Линии стали резче, цвета — открытей и ярче. Девушка писала яростно, наотмашь, словно хотела оставить на холсте всю боль этой невыносимой осени. Этой прекрасной осени… А в ее голубой комнате со скрипучими деревянными полами — стояла еще одна работа. Портрет Юнги. «Это мазохизм, деточка!» — сказала Ксю, как только увидела первые линии скул и подбородка. «Может быть, но я хочу написать его, таким как я вижу…» «Зачем? Чтобы, когда твой ребенок родится, пугать его этим как бабаем?» — усмехнулась Ксю. «Нет… чтобы он видел своего отца, как видела его я». «Ну да, в век электронных фото это просто необходимо! Делай как знаешь, но я против, чтобы на твоей будущей выставке маячило это Татаро-монгольское иго! Как организатор, я имею на это право!» — медленно закипала Ксю. «Брось! Я сама этого не хочу!» — пожимала плечами Алена. И продолжала писать. Хотя больше это было похоже на сражение. Его образ, словно дикий зверь, никак не давался ей. Он ускользал, хотя девушка знала это лицо лучше всех на свете. Каждый изгиб, линию и черту. Но этого мало. Она в который раз со злостью бросала кисть в сторону и, всматриваясь в неясные черты, спрашивала: «Как можно быть таким невыносимым даже на портрете?! Я, конечно, больная, что хочу написать тебя, но ничего не могу с собой поделать… хоть так… Пытаясь тебя написать, я как будто ближе к тебе… Может, если я удачно тебя изображу, мне станет легче и ты отпустишь меня? Потому что мне все еще больно… больно дышать без тебя…» И Шуга сдается. Работа птицей летит из-под руки, и каждый взмах кисти оказывается точным и выписывает самое главное. И вот оно, её безумие, смотрит мрачным бездонным взглядом прямо в душу, и в глубине этих глаз — огненные сполохи. Потому что он тоже горит, как и сама Алена… Должен гореть. Плавные линии лица, скул, подбородка — выписывают всю его суть. Белые волосы с мятным оттенком, а фоном — ледяная стена. Тетя Ксю в замешательстве. Она несколько минут хмуро смотрела на портрет, а потом удивленно протянула: «Так вот он какой… твой Юнги… Теперь мне все ясно…» А девушка выдохнула, прощая себя и его, и спрятала портрет под накидкой. Потому, что на этот огонь нельзя смотреть вечно. А за два дня до выставки, на свет появился Ли Ен. Алена знала, что восточная кровь сильней европейской, но чтобы настолько? Всю беременность малыш вел себя тихо, не тревожил будущую маму прихотями и потом не мучил долгими родами. Но как только Алена впервые увидела его, то поразилась, насколько он — сын своего отца. Даже мутный взгляд новорожденного был таким же! И девушка поняла, что теперь Юнги ей не забыть ни на миг. СЕУЛ. Первое время Шуга, хоть и согласился со всеми доводами друзей, но зверски их ненавидел. Сам толком не понимая за что, ведь они были правы. Звонить Алене некуда — номер не обслуживался с момента их расставания. Поехать в Америку сейчас? Он бы пошел к ней по дну океана, чтобы только увидеть и попросить прощения, но что он может ей сейчас пообещать? Что все будет по другому? Будет. Но не сейчас… И как не пытался Юнги сложить эту головоломку, все опять и снова упиралось в контракт. Он не мог все разрушить сейчас. Он должен был попытаться все исправить. Сначала в Сеуле, а потом в Нью-Йорке, именно в этой последовательности. И он окопался в студии Мона, перепахивая тексты и сочиняя музыку. За полгода отчаянной работы он написал прорву треков, десяток будущих хитов и пару гениальных вещей, беря вдохновение в своем отчаянии и тоске. Дома он работать не мог. Ему вообще стало там невмоготу. Маленькая студия Намджуна находилась в тихом районе, в трех кварталах от Каннама, рядом с тучей бесконечных, по- корейски милых ресторанчиков и кафешек. Как-то Мон возвращался в студию к Юнги с горячей лапшой со свининой и кофе. Ему оставалось открыть скрипучие двери и подняться на второй этаж небольшого здания но тут на него, путаясь в полах белого пальто налетел Джин: — Намджуни! Намджуни!!! Нам срочно надо поговорить! — у Джина была одна уникальная способность — он умел орать шепотом. И Мон бы заржал как всегда, если бы не странный вид его друга: краснючее лицо, мокрая челка прилипшая ко лбу, ослабленный галстук и вообще, такой загнанный вид, (и куда только делась царственная альпака!) будто кто-то скакал на нем верхом от самой Северной Кореи. — Джин! Ты меня пугаешь! Что, твоя семья разорилась? Откуда ты такой? — испуганно спросил Мон. — Заткнись! — вытянул руку Джин, и согнулся, пытаясь отдышаться. — Ну да, бежать через весь Сеул в век сотовых телефонов, кто еще о таком додумается! — Мон криво ухмыльнулся, нервно топчась на месте. — Слушай… помнишь, я обещал Юнги навести справки о Алене? — зловеще спросил Джин. — А я уж думал, ты забыл! Полгода прошло! — упрекнул его Монстр. — Я-а-а-а?! Валяй! Найди в чужой стране русскую гостью! Которая потом оформила гостевую визу! Отсюда найди! Ее родственников, адрес! Найми человека, согласного проследить за ней и сделать фото! Ты умник, Намджун, но ты идиот! — разозлился Джин, выхватил у Мона стакан с эспрессо, и мстительно выхлебал его одним махом. — Извини, Джин, да, я идиот… — Конечно! — дернул тот широким плечом. — Так что ты узнал? Алена в порядке? — В порядке. Но я хочу, чтобы ты это увидел — Джин достал из-за пазухи кашемирового пальто бумажный конверт и вынул несколько фото. Мон, уставший держать баулы с едой, бросил их на асфальт и взял фото в руки. На снимках была Алена. В парке под кленами, с этюдником… Те же пушистые рыжие волосы, и изящный силуэт со спины. А вот фото в профиль… Алена идет куда-то с невысокой седоволосой женщиной, и они чем-то неуловимо похожи. Только у седой женщины нет беременного живота. — Этта… это… то, что я думаю? — ошарашено спросил Намджун. — О да, мой недалекий друг! Наш Юнги скоро станет папой. А может, уже им стал, этим фото две недели, а на них его Муза на сносях! — Джин в волнении запустил свои пальцы в и без того растрепанные волосы. — Поверить не могу… И что нам делать? — испуганно спросил Мон. — Молчать. Пока. Ребенок, это прекрасно. Эта святая девушка родит еще одного Юнги — ну не подвиг ли? Одного-то Свэгушку земля с трудом носит, а тут — опа! И еще один! — рассуждал Джин. — А вдруг это девочка? — с неожиданной нежностью в голосе спросил Мон. — Девочка? У этого тарантула? Вряд ли! — фыркнул Джин. — Я показал тебе фото, чтобы, когда придет время, ты помог ему. Еще полгода контракта. В августе вы едете в Нью-Йорк писать альбом, если все пойдет по плану. Вот и подумай, когда и как ему об этом рассказать, — закончил Джин. Намджун тяжко вздохнул, спрятал конверт в свою куртку а-ля рабочая роба, и пошел вслед за Джином наверх, кормить гениального Свэгушку. И никто, никто в мире не завидовал бедному Мону. СЕУЛ. Успех к рэперу Мин Юнги пришел неожиданно. Его странная магия голоса цепляла сразу и навсегда. В одной фразе он разгонял свой голос от капризных всхлипов, до глубокого почти звериного рычания. И огненная страсть в каждом слове и звуке. И каждое слово он выдавал, как последнее в своей жизни, и это действительно было так. И эта искренность заставляла людей замереть на полуслове и прислушаться. Задержать дыхание, и рухнуть вместе с Юнги в его мир. И маленькие залы сменились на многотысячные площадки. График был забит на три месяца вперед, компания мечтала о продлении контракта, а лучший аранжировщик Нью-Йорка потирал руки в ожидании нового гения. Вот только с с фанмитингами, интервью и всем, что было связано с общением айдола с поклонниками было мучительно для Юнги. А продюсеры просто приходили в ужас. Если дело не касалось песен, Шуга не хотел открывать рот на публике. Вообще. Интервью за него давали продюсеры, так как на все вопросы и попытки разговорить Юнги, можно было услышать только: «Да», «Нет», и «Пошли вы на хер!» — и это еще самое приличное. Фанмитинги вообще проходили при дежурящей бригаде «Скорой помощи» неподалеку. Для стаффа. Потому, что поклонники от его своеобразных реплик и колючего взгляда закатывались в восторге, а стафф и продюсеры падали в обморок — это ж поклонники, с ними так нельзя! Оказалось — можно, еще и как. Но количество встреч с фанатами все же свели к минимуму. Во избежание. Успех заметили все, кроме Юнги. Он не замечал ничего, кроме музыки и боли внутри, которая не стала ни меньше, ни глуше. Каждая песня посвящалась его тоске. В каждой ноте пряталось его разбитое сердце. Он не писал об этом напрямую, в каждом тексте был второй смысл, и вот он уже говорил о настоящем Юнги.