Fate: Growing Strong.

… Она всегда любила это время. Рассвет, те самые моменты, когда небо только-только начинает светлеть, а стелющаяся по земле сумеречная дымка исчезает, растворяясь в начинающем теплеть воздухе. Царящая вокруг тишина нарушается только редким чириканьем птиц — таких же ранних пташек, как, в общем-то, и она сама. На востоке, у самого горизонта небосвод слегка волнуется в ожидании зари; кажется, если закрыть глаза, то можно будет услышать её неспешные шаги. Роса собирается на листьях и травинках, готовясь встречать наступление утра невероятной серебристой музыкой. Природа замирает в ожидании чуда. Она всегда любил рассвет. И была невероятно благодарна судьбе за то, что всё ещё может им любоваться. Мягко улыбнувшись, Дельфиниум поправила сползшую с плеча бретельку белой… Филипп, когда дарил ей сие произведение швейного искусства, называл это ночной рубашкой. В этом плане молодая женщина с ним бы поспорила, однако то, что у её обожаемого супруга явно имелся вкус, не отрицала. Белоснежная, свободная, с открытыми плечами и широкими длинными рукавами, выполненная из нежнейшего шифона, по верху, низу и нижней части рукавов отделанная широкими полосами кружева, она идеально вписывалась в предпочтения Дельфиниум. Вот только длиной это чудо не доставало даже до конца бёдер. Впрочем, судя по всему, Филиппу это определённо нравилось. Да и сама блондинка в скором времени оценила все преимущества подобного спального наряда… Улыбнувшись своим мыслям, Дельфиниум, отбросив назад серебристо-белые локоны, опустила уголок кремового цвета портьеры и отвернулась от окна. В эту комнату они переехали через несколько недель после возвращения из Рима под предлогом того, что в их старой спальне требовался ремонт, и так полюбили её, что не захотели возвращаться. Конечно, повод для переселения был в высшей степени надуманным — все помещения в замке находились в идеальном состоянии, но… после всего произошедшего Дельфиниум ощущала невероятную потребность в свете. Электрическом, дневном — любом. Главное — чтобы его было как можно больше. Достаточно с них было тьмы. И эта спальня отвечала всем её требованиям. Просторная, с выходящими на восток тремя высокими окнами, сейчас занавешенными нежнейшим белым тюлем и кремовыми портьерами с белыми кисточками, она, казалось, сама была источником света. Обшитые кремовыми панелями с белоснежными узорами стены, белый потолок, изукрашенный золотистыми виньетками, пол из белого мрамора с бежевыми узорами в углах.У окна — два мягких невысоких кресла из белого дерева, обитые нежно-голубым бархатом с едва заметными белыми цветами, и небольшой круглый белый столик на резной золотой ножке, на котором в белой с золотым ободком пузатой вазе стояли источавшие лёгкий аромат белоснежные пионы. Напротив — входная дверь и замаскированный кремовой узорчатой ширмой вход в будуар и ванную. По правую руку от Дельфиниум — белоснежный туалетный столик с неброской золотой отделкой, над которым на стене висело большое зеркало в бежевой деревянной раме, и кремовое кресло без подлокотников. На полу находился небольшой, но мягкий и тёплый персиковый ковёр, а за освещение отвечали настенные бра, будто бы оплетённые золотистой сеткой, и большая хрустальная люстра-канделябр со множеством подвесок, приятно позванивающих при колебаниях ветра. А по правую руку, в едва заметной нише, которую украшало огромное, практически до потолка, зеркало, находилась кровать. Большая, двуспальная, с высокой белой спинкой, отделанной золотыми узорами, множеством белых и кремовых подушек и атласным кремовым одеялом, в изножье которой стояла персикового цвета банкетка с двумя пудрово-розовыми подушками-валиками по бокам. По обеим сторонам кровати находились невысокие белые тумбочки, составлявшие единый гарнитур с туалетным столиком, на которых в золотых рамках стояли фотографии их семьи. Это действительно было царством света. Но самым главным его источником для Дельфиниум был тот, кто сейчас безмятежно спал в кровати. Мысленно порадовавшись, что, благодаря своей природе, обладает умением двигаться практически бесшумно, Дельфиниум подошла к постели и аккуратно убрала с лица супруга выбившуюся иссиня-чёрную прядь волос, норовившую залезть в глаза. А затем, всё же не удержавшись, коснулась его щеки. Невесомо, едва ощутимо, только подушечками пальцев. Пусть спит — пока ещё очень рано, время есть. Даже учитывая то, какой сегодня день. Какое же счастье, что она всё ещё может вот так касаться своего любимого!.. Мягкая, горячая после сна рука, легонько перехватила её запястье и потянула ближе к мужчине, тяжело вздохнувшему после сна. — Ещё рано. Поспи ещё немного. Инстинктивно потянувшись к этому уютному, обволакивающему теплу, Дельфиниум присела на край кровати. Нежные губы мягко коснулись лба супруга. — Прости. Не хотела тебя будить. Приоткрыв золотые глаза, Филипп всё ещё сонно посмотрел на супругу. Сделав выводы, что Дельфиниум уже давненько на ногах, Филипп досадливо поморщился. Эта неделя была особенно тяжёлой. И отдых заслужили они все. И Дельф ососбенно. — Без тебя здесь слишком одиноко. Опершись спиной о подушки, Дельфиниум с наслаждением вытянула ноги на кровати. А затем, перебросив роскошную гриву серебристо-белых волос на одно плечо, принялась сплетать из в косу. За эти годы они вновь отросли до щиколоток, что приводило в восторг всех домашних. Особенно Филиппа. Конечно, в некоторых ситуациях подобная длина волос была неудобна, но всё это с лихвой компенсировалось выражением восхищения и благоговения в любимых золотисто-медовых глазах. — Я, признаюсь, сегодня спала, кажется, всего полчаса. Слишком волнуюсь. — Стоило ли? Всё, за что ты берёшься, всегда выходит безупречно. Я бы хотел, чтобы ты полностью вкусила плоды своих трудов. А не проклевала носом весь день. Наклонившись, молодая женщина вновь запечатлела лёгкий поцелуй на сей раз на щеке супруга. Изящные пальцы плавно огладили скулу и спустились вниз к шее. Такие моменты для Дельфиниум были особенно ценны. Видеть Филиппа столь уютным, домашним, милым, расслабленным… за это она без раздумий готова была отдать свою душу. — Это особенный случай, — игравшая на карминово-алых губах улыбка дрожи в голосе скрыть, впрочем, не сумела. — И сегодня особенный день. Фыркнув от лёгкой щекотки, Филипп, извернувшись, мягко прикоснулся губами к пальцам супруги. — Знаешь, при желании мы такие особые случаи можем устраивать каждые лет пять. Серебристый смех тихой мелодией разнёсся по комнате. Повернувшись на бок, Дельфиниум притворно нахмурила брови и погрозила супругу пальцем. Правда, тут же опустила голову, вновь рассмеявшись и признавая тем самым своё поражение — сохранять серьёзность с немеркнущей улыбкой на лице было изначально провальной затеей. — Что ж, тут твоя правда, любимый. — Мы ещё молоды и бодры. Иронично, что в этот момент, не сдержавшись, Филипп широко зевнул. А потому пришлось срочно вносить правки. — Иногда. Хихикнув, Дельфиниум мягко обняла супруга, прижимаясь к нему ближе. Его любовь к тому, чтобы по утрам понежиться в постели, была ей прекрасно известна ещё со времён Халдеи. Жаль только, что работа не всегда это позволяла. Впрочем, тем ценнее были моменты, подобные нынешнему. — Только иногда? Вновь повернув голову, Филипп быстро и смазано поцеловал её в лоб. — Не в ущерб здоровому сну. Слегка приподнявшись, гомункул поправила сползшее считай что до талии супруга одеяло, а в следующую секунду коротко ахнула, поморщившись от внезапно кольнувшей в районе левого бока боли. Прошло практически пять лет после тех роковых событий в Риме, однако её Цепи до сих пор не восстановились полностью. В начале было совсем худо — из-за постоянной сильной боли, вызванной полным опустошением Цепей, Дельфиниум вынуждена была проводить дни в алхимическом круге. Благо, Филипп быстро разобрался в записях Ахта, посвящённых Иллии, и сумел пересадить ей новые Цепи взамен порванных, однако процесс наполнения их энергией, учитывая её изначально нечеловеческую суть, всё равно был делом не быстрым. Со временем, конечно, стало легче, но даже сейчас Дельфиниум была способна только на десятую часть того, что могла прежде. Да и боль, хоть и не была уже столь нестерпимой и почти утихла, до сих пор давала о себе знать. И, как назло, всегда в самые неподходящие моменты. Тёплая рука легла на мягкий живот. Волна энергии прошла от ладони по всему телу, наполняя израненные Цепи живительной энергией. — Я постараюсь улучшить это. — М-м-м… Филипп… Коротко ахнув, Дельфиниум прикрыла глаза, чувствуя, как её щёки предательски алеют. Конечно, та энергия, что посылал Филипп, сейчас была для неё сродни небесному благословению, а потому выражение удовольствия не должно было удивлять. Ведь не только в боли было дело: осознание того, что всё в порядке, всё поправимо, что магия вернётся к ней, приносили не меньшее облегчение. Однако… Было и кое-что ещё. Эмоция куда более сильная и, что греха таить, более приятная. Ставшая причиной сорвавшегося с её губ стона, вызванная прикосновением тёплой мужской ладони через тончайшую ткань ночной рубашки. Нежными, едва ощутимыми поглаживающими движениями, такой приятной лаской… И имя ей было возбуждение. Филипп, лениво приоткрывший глаза, от чего стал похожим на лиса, взглянул на супругу через преграду ресниц. Сложно было сказать по его реакции, понимал ли он, какие последствия были от его прикосновения, но руку он не отнял. Ладонь мягко погладило живот в районе даньтянья, наполняя энергией поле эликсира. Собраться с мыслями было невероятно сложно. Ласки Филиппа, такие аккуратные, невероятно нежные, но вместе с этим уверенные, лишали возможности сосредоточиться на чём-либо, помимо получаемых от них ощущений. Но Дельфиниум всё же смогла повернуться и посмотреть на супруга. Изящная женская ладонь легла на его плечо. Нет, не в немой просьбе остановиться. В желании подарить хотя бы десятую часть той ласки, что он давал ей сейчас. Удовольствие — это прекрасно. Но, когда оно взаимное, все эмоции становятся в разы сильнее. — Хм… — в серебристом голосе пока ещё не столь явно, но всё же уже улавливались нотки хрипотцы. — Думаю, ты прав — у нас ещё есть время. Хоть мне и нужно успеть собрать торт… Рука, ещё раз надавив на живот, пройдясь по бедру, опустилась на постель. — Ложись. Не думаю, что ты уснёшь, но отдохнуть сумеешь. Сдержавшись, дабы ничем не выказать недовольства прекращением ласк, Дельфиниум покорно вытянулась на кровати, заведя руки за голову. Пышная грудь, едва прикрытая белоснежным кружевом, приподнималась и опускалась в такт дыханию молодой женщины, румянец не сходил с белоснежной кожи, а глаза сияли из-под полуопущенных длинных ресниц точно два ярчайших драгоценных камня на свете. — Ты говоришь весьма уверенно. — Я боюсь, что ты себя загонишь. И хорошо если всё ограничится обыкновенной усталостью. Повернув голову, Дельфиниум одарила супруга своей мягкой и тёплой улыбкой, которая, словно бутон самого прекрасного на свете цветка, распускалась на её лице в те моменты, которые по праву можно было назвать самыми спокойными и счастливыми в их жизни. Ладонь легла на его щёку, мягко поглаживая, будто бы стирая все следы забот и тревог не только с лица молодого мужчины, но и с его души. — Филипп… милый, любимый мой Филипп… Ты ведь знаешь, что я всегда встаю рано. А уж в столь важные дни мне и вовсе редко удаётся заснуть. К тому же… Тут Дельфиниум на мгновение осеклась, вновь опустив взгляд. Она не говорила об этом ранее — но то было и не нужно. Филипп сам прекрасно знал, что кошмары, мучившие её во времена Халдеи, вернулись как только из её тела пропала магия. Да, со временем они притупились, но первое время были столь явственными, столь… живыми, что порой гомункул срывала голос или раздирала руки в кровь, будучи не в силах вырваться из пелены навеянных подсознанием видений. А, учитывая её давний страх перед кошмарами… — Сегодня тоже? Филипп внимательно посмотрел на супругу. Должно быть, он ошибался, когда полагал, что той глобальной войной они выкупят свои счастливые дни. Наверное, мир всё же жесток. А Дельфиниум… она всегда была особенной. И Филипп боялся. Боялся, что сны эти неспроста. Как в Халдее они были предвестниками тягот, так и здесь их посылы не ясны. — Нет. Сегодня нет. Да и в последнее время они не такие яркие, как раньше. Я уже не вижу образов. Просто какое-то мутное серое марево… Придвинувшись поближе к мужу, Дельфиниум прижалась к его телу, обняв одной рукой, и довольно выдохнула, устраиваясь поудобнее. И можно было бы подумать, что это сказано лишь затем, чтобы его успокоить, а этот жест продиктован желанием почувствовать себя под защитой… вот только Филипп прекрасно знал свою любимую. И лгать та не умела. Устроив её голову на своём плече, Филипп запустил пальцы в гриву серебристых волос и мягко растёр кожу затылка. — Иногда я думаю, что нам всем пригодилась бы помощь в том, чтобы это забыть. Или суметь каким-то образом притупить воспоминания. Но потом я думаю, что нашему психотерапевту потом потребуется свой психотерапевт, и прихожу к выводу, что, наверное, лучше всё оставить как есть. Тонкие пальцы невесомо, едва касаясь кожи подушечками, пробежали по его спине вдоль позвоночника. Вниз, затем вновь вверх, огладили плечо, заправили выбившуюся из косы прядь волос. А затем его щёку согрело тёплое дыхание супруги. Нежные губы игриво коснулись мочки его уха. — Это жизнь, любимый. Со всеми её минусами и плюсами, взлётами и падениями, жуткими и невероятно приятными моментами. — На нашу долю выпало много жутких моментов. Даже слишком. Положив ладонь на грудь супруга, туда, где под кожей мерно билось его сердце, Дельфиниум тихо рассмеялась. Это всегда, ещё со времён Халдеи, помогало ей во время сомнений, тревог, печалей и страхов. Помогло и сейчас. Ведь правильно было не вопрошать, за что им выпали все те испытания. А помнить, ради чего они боролись. — Да, верно. Но эта же жизнь подарила мне тебя. И, если бы мне предложили второй шанс, и я бы знала, через что предстоит пройти, я бы, не колеблясь, согласилась. Ради тебя. Тут и думать нечего. Размаяв обманчиво хрупкой рукой шею супруги, Филипп кривовато усмехнулся. Порой его вторая жизнь, да ещё в совокупности с первой, напоминало ему паршивое литературное клише, где герой на пути к счастью преодолевает столько невзгод, что это далёкое где-то счастье может уже в середине пути оказаться незначительным. Но… — У нас неплохая жизнь. Иногда я думаю, что, имей она окончание, как заведено природой, то мне было бы не на что жаловаться. У нас замечательные дети. Что говорить? Мы стали бабушкой и дедушкой и в силах смотреть хоть за десятком внуков. Сердце болезненно сжалось, пропустив, кажется, несколько ударов. Это были хорошие слова. Правдивые, искренние, сказанные от чистого сердца. Порою и сама она думала точно так же. Слово в слово. Вот только почему же тогда ей сейчас так больно?.. — Филипп… — коротко выдохнув, Дельфиниум обняла супруга, ласково, точно ребёнка, гладя его по шёлковым иссиня-чёрным волосам. — Как бы я хотела забрать твою боль… Ты не заслужил всей этой грязи… — Дельфи, никто из нас не заслужил. И даже разделённая на всех, она излишне сильна. И немалая часть её власти в страхе. Что когда-то всё это повторится. И вновь её ладонь легла на его плечо. Чуть сжав — не больно, но ощутимо, словно бы напоминая, что реально. А индигово-синие глаза смотрели прямо в золотисто-медовые. И в этом взгляде Филипп не видел ни страха, ни боли, ни сожалений. Лишь тепло. Нежность. Поддержку. И безграничную любовь. — Может, и так. А, может, и нет. Но, если мы будем постоянно думать об этом, то страх раздавит нас, выпьет душу, уничтожит изнутри. И тогда всё, что было, окажется напрасным. А этого допустить нельзя. Я готова бороться вновь и вновь, лишь бы те, кого я люблю, были рядом. Лишь бы ты был со мной. Филипп коротко улыбнулся, огладив супругу по спине. — Что-то на меня накатило. Да ещё именно сегодня. Должно быть, именно в такие моменты понимаешь, что хоть и тело твоё бессмертно, а душа всё же стареет. Хихикнув, Дельфиниум легонько щёлкнула супруга по носу. При этом чуть выгнувшись в ответ на его ласки. Её тело в такие моменты всегда откликалось мгновенно. Чему сама она была только рада. — Дедушка. Филипп вновь фыркнул, отворачиваясь от удара. — Чем и горжусь. — Ты такой милый. Даже когда ворчишь. Смена темы разговора была маленькой победой. Но не окончательной. Нужно было закрепить успех, сделать так, чтобы невесёлые мысли окончательно покинули супруга. И Дельфиниум знала в высшей степени приятный способ сделать это. Именно с его помощью ведь сам Филипп отвлёк её в Риме. Поймав в ладони лицо любимого, молодая женщина мягко улыбнулась, а в следующий момент коснулась его губ. Неспешно, ласково, словно бы пробуя на вкус сам процесс, давая возможность сполна прочувствовать каждую секунду ласки. Филипп мягко ответил ей. Не давая углубить поцелуй, не распаляя. Не додав. Отстранился и лукаво посмотрел в глаза. — Сегодня такой день. Движением головы указав на окно, за которым небо едва-едва начали золотить первые рассветные лучи, Дельфиниум провела пальцами по щеке возлюбленного. И это касание было куда как нежнее и теплее ласкового света солнца. — Да. Сегодня прекрасный день. И у такого дня должно быть не менее потрясающее начало. Филипп, будто бы задумавшись, замер. На самом деле мужчина прислушивался, нет ли в коридоре топота детских ножек. Конечно, он следовал старому совету дочери и закрывал дверь. Просто теперь в доме обитала парочка котят, которые очень уж не любили такое положение вещей. Обманчиво мягко обхватив супругу за талию, Филипп одним плавным движением уложил её на себя, притираясь носом к носу. — Сладкое с самого утра? Не слипнется? — Знаешь примету: чтобы день прошёл прекрасно, нужно начать его с приятного? А самое приятное для меня — ты. Взяв ладонь супруга в свою, Дельфиниум мягко огладила её пальцами, наслаждаясь теплотой и мягкостью. А затем, наклонившись, коснулась губами запястья. Медленно спустилась ниже, проложив дорожку из поцелуев до локтевого сгиба, чуть прихватила кожу зубами, и довольно улыбнулась, чувствуя, как тело супруга отзывается на её ласки. Лёгкая приятная дрожь, прошедшая по телу, прогнала остатки сна и почти полностью разогнала сумрачное настроение. Этот стариковский бубнёж с самого утра рисковал войти в привычку. Неприятную привычку. Губы мягко коснулись щеки супруги, потом крыла носа и брови. Неспешные мягкие поцелуи куда придётся. Будто неопытный подросток, что стесняется поцеловать понравившуюся ему девочку. Тонкие пальцы невесомо коснулись плеч мужчины, чуть задержались на груди, проведя ногтями совсем рядом с сосками, спустились по животу вниз… Оставив короткий невесомый поцелуй в уголке губ супруга, Дельфиниум слегка наклонилась. Мягкое дыхание, на контрасте с разгорячённой кожей кажущееся прохладным, обдало ключицу, заставляя Филиппа вздрогнуть от приятного контраста температур. А в следующее мгновение влажный кончик языка молодой женщины дразняще прошёлся вверх по его шее. Довольно что-то проурчав, Филипп уже гораздо смелее запустил руки под ночную рубашку Дельфиниум. На самом деле, для того он её и купил. Удобная длина позволяла не возиться с одеждой. Руки плотно прошлись по спине, прижимая женщину плотнее к своему телу. Мягкие полукружия груди вдавились в мужскую плоскую грудь. Коротко выдохнув, Дельфиниум слегка выгнулась от удовольствия, точно грациозная кошечка, принимающая ласки. А полные чувственные губы вновь приникли к губам супруга. На сей раз уже более напористо, чувственно, с каждой секундой углубляя поцелуй, добавляя всё больше и больше страсти. Выражая с его помощью всё то, что было у неё на душе. Пальцы мужчины скользнули под резинку нижнего белья. Мягко помяв ягодицы, Филипп опустил руки ниже, а, точнее, глубже. Чуть огладив вход во влагалище, Филипп протолкнул пальцы внутрь. Дразняще неглубоко, но достаточно, чтобы разогреть. — Филипп… Запрокинув голову, Дельфиниум тихо застонала, не скрывая своего наслаждения. Лоно её увлажнилось, чувствительные соски набухли, сделавшись твёрдыми, а каждое перемещение кружевной ткани по груди дополнительно их стимулировало. Алые губы, ещё более распухшие от поцелуев, чуть приоткрылись, на щеках цвёл яркий румянец, выбившиеся из косы локоны упали на грудь, а капельки пота, проступившие на шее и ключицах, казались бриллиантами, прихотливо разбросанными по белоснежному мрамору. Она была прекрасна. И словно бы создана для любви. Восхищённо выдохнув, Филипп, упершись пятками в постель, приподнял бёдра, касаясь отвердевшим членом лона супруги. Сейчас нет ни настроения, ни времени тянуть. Только введя головку, Филипп, не медля, протолкнул член глубже. Сдавленно ахнув, Дельфиниум раздвинула ноги чуть шире, позволяя Филиппу войти на всю длину, принимая его полностью. Она любила, когда супруг был с нею томительно-нежен, когда его плавные поцелуи и неспешные ласки шаг за шагом возносили её на вершину блаженства. Но ещё больше ей нравилось, когда движения становились резче, поцелуи хаотичнее, пальцы не оглаживали, а сжимали кожу, а нежность балансировала в невероятно чувственном танце на грани с грубостью. В такие моменты она могла достичь пика наслаждения, просто глядя в потемневшие от страсти глаза супруга. Не хотелось растягивать удовольствие, как это обыкновенно было свойственно ему. Движения уже через пару фрикций стали быстрыми и беспощадными. Пальцы вмялись в мягкие ягодицы, рискуя оставить очень неудобные синяки. Все эмоции и ощущения — сконцентрировавшееся внизу живота наслаждение, сладкая боль от впивающихся в нежную кожу пальцев, жар от ласкающего её шею дыхания любимого, покалывание от начинающих уже наливаться лиловым синяков, восторг от ощущения того, какое удовольствие доставляет Филиппу каждое её движение, каждый вздох и стон — слились воедино, обрушившись на Дельфиниум волной чистейшего удовольствия. Сильной, порывистой, невыносимо чувственной, нестерпимо желанной. Этому не хотелось сопротивляться, отнюдь. А лишь подчиниться, позволить себе раствориться в наслаждении, нырнуть в него с головой. И не всплывать. Как можно дольше. И Дельфиниум отдалась на волю этой волны. Возбуждение достигло своего пика, взорвавшись перед глазами молодой женщины ослепительной вспышкой экстаза. Задрожав, Дельфиниум прижалась к супругу плотнее, на пике оргазма прошептав его имя. На короткий момент всё окружающее пространство исчезло, померкнув в сиянии сокрушительной страсти… А спустя пару мгновений всё вернулось. Звуки, запахи, ощущения. Чувство собственного тела, всё ещё расслабленного после испытанной эйфории. Пение первых птичек за окном. И быстрое, частое биение любимого сердца рядом с её собственным. Самый прекрасный звук на свете. Резко выдохнув, Филипп медузой расплылся по постели. Желания встать так и не появилось — впрочем, неудивительно, после столь сильного оргазма. Хотя теперь у них катастрофически не хватало времени. А сделать, в том числе и из-за их внезапной страсти, предстояло многое. — Это было приятно. Я ни о чём не жалею. Но если мы опоздаем, то это будет последний секс в нашей жизни. — Приятно? И только? Притворно нахмурившись, Дельфиниум слегка пихнула ладонью супруга в грудь, однако уже в следующий момент рассмеялась, запечатлев мягкий поцелуй на его щеке. Сердиться на Филиппа, пусть даже и в шутку, у неё не получалось никогда. — Гавейн, идём быстрее! Я покажу тебе цыпляток! Сэлла вчера сказала, что они уже вылупились! Беленькие, рыженькие и чёрные, представляешь? — А вот и ранние пташки. Рассмеявшись, Дельфиниум встала с постели и, накинув висящий на спинке одного из кресел длинный жемчужно-розовый халат с широкими рукавами, весь расшитый кружевными узорами, подошла к окну. И в следующий миг на её лице вновь расцвела улыбка. Одна из многих за это утро, но вместе с тем и отличающаяся от них. Это была улыбка матери, смотрящей на своё дитя. По одной из дорожек сада шагала, то и дело подпрыгивая от нетерпения и едва ли не таща за собой явно не до конца проснувшегося рыцаря, их с Филиппом младшая дочь. Ирисфиль фон Гогенгейм-Айнцберн, очаровательная четырёхлетняя малышка, нежный цветочек и всеобщая любимица, она обожала весь мир вокруг и он, казалось, отвечал ей тем же. Милейшее создание с кукольно-детскими чертами лица, пухлыми щёчками, розовыми губками, которые она уже умела умильно складывать бантиком, дабы добиться желаемого, длинными серебристо-белыми локонами, невесомым водопадом струящимся до талии, и огромными ясными глазами разного цвета: золотисто-медовым и индигово-синим. Одета девочка была в короткий сарафанчик с розовой юбкой и белым верхом с вышитыми на нём кофейно-коричневыми, голубыми и розовыми бабочками, и розовые туфельки с кокетливым бантиком спереди. Волосы сдерживал венок из белых, розовых и нежно-голубых пионов — явно творение Гавейна, а в свободной руке Ири держала накрытую белоснежным полотенцем с кружевной каймой плетёную корзинку. Ну конечно, разве могла она пойти к своим любимым птичкам с пустыми руками? Исключено. Поднявшийся с постели Филипп заглянул через плечо Дельфиниум и тихо рассмеялся ей в плечо. Зрелище было до безобразия очаровательным. — Иногда мне жалко Гавейна. Пусть он не горячий рыцарь, которому бы лихого коня да полчище врагов, но переквалифицироваться в няньки для него было тяжело. Филипп ещё раз глянул в окно, а затем быстро развернулся, направившись в сторону ванной. Это для родителей их дети растут слишком быстро. До того момента, как Ири превратится в прекрасную даму, Гавейну придётся несладко. — Я первый в душ! — Конечно. Ванная в твоём распоряжении, милый. По крайней мере, в ближайшие пять минут. Отойдя от окна, Дельфиниум присела в кресло у зеркала и, взяв со столика расчёску, принялась аккуратно расплетать то, во что превратилась коса. Замок постепенно оживал: вот в коридоре раздался стук каблуков Сэллы, перемежающийся с мяуканьем Фоу и Леди, выпрашивающих вкусняшки, практически одновременно запищали её с Филиппом телефоны, сигнализируя, что все приглашённые уже прилетели в Берлин, с улицы вновь донёсся чистый смех Ири, в воздухе послышался запах кофе со сливками и малинового парфе… Утро действительно было прекрасным. А день — этот и все последующие за ним — будет ещё лучше. Они это целиком и полностью заслужили. От размышлений молодую женщину отвлёк чуть приглушаемый звуком льющейся в ванной воды, но всё же довольно хорошо слышный топот детских ножек. А в следующую секунду в дверь нетерпеливо постучали. — Дедушка! Бабушка! — Входи, радость моя. Сердце Дельфиниум защемило от нежности, когда двери их спальни распахнулись, впуская внутрь золотистую маленькую молнию, в одно мгновение забравшуюся ей на колени и крепко обнявшую за шею. А в следующий миг на неё доверчиво взглянули огромные влажные изумрудно-зелёные глаза в ореоле невероятно пушистых чёрных ресниц. — Бабушка, мама опять хочет, чтобы я надела платье и шляпку. Рассмеявшись, Дельфиниум прижала малышку к себе, успокаивающе поглаживая по спине. Их с Филиппом внучка, старшая из близнецов, хоть и обладала классической красотой женщин из рода Айнцберн — с тем отличием, что в её завитых в крупные локоны белоснежных волосах то и дело вспыхивали золотистые пряди, а цвет и форма глаз и вовсе были точной копией цвета и формы глаз отца, — классический стиль одежды искренне ненавидела. Сейчас на ней был лёгкий белый топ с рукавами-фонариками и синие джинсовые шорты, расшитые узором в виде мелких ромашек, а также белоснежные кроссовки. На коленях красовались приклеенные крест-накрест полоски голубого в белый горошек пластыря — последствия вечернего катания на качелях. Судя по тому, что локоны малышки были идеально расчёсаны, Сильфия уже попыталась нарядить её к торжеству. И предсказуемо потерпела неудачу. Ведь заставить маленькую куколку провести день в чём-то, помимо различных вариантов брюк, и не получить в итоге море слёз и обиду на весь белый свет было задачей отнюдь не простой. — Мой солнечный лучик, — мягко начала Дельфиниум, слегка покачивая девочку на руках, — видишь ли, сегодня… — Дженет Амалия Роуз Джекилл! Появившаяся в дверях с расчёской наперевес Сильфия была уже полностью готова к торжеству. Стройную фигурку, не прибавившую после беременности и родов ни одного лишнего килограмма или сантиметра, подчёркивало длинное плате солнечно-жёлтого цвета с верхним шифоновым слоем, начинающимся от лопаток длинным шлейфом, декольте в форме сердечка, тонкими лямками и чуть приспущенными вниз и открывающими изящные плечи короткими шифоновыми рукавами. Серебристо-белые волосы были аккуратно начёсаны и от затылка завиты в идеально лежащие крупные локоны; две выпущенные по бокам пряди обрамляли лицо, а украшала причёску тонкая золотая диадема с россыпью мелких бриллиантов. Шею молодой женщины обвивало изящное колье, состоящее из ажурных золотых листьев и тонких веточек, некоторые из которых были украшены россыпью маленьких золотых шариков, а окончания других венчали идеально круглые бриллианты, а в ушах покачивались маленькие золотые серьги с усыпанным бриллиантами шариком, с конца которого свисала жемчужная капля. Стоило леди Джекилл сделать шаг, как из-под подола платья показался аккуратный закруглённый носок туфельки цвета топлёного молока. Идеальный образ — в меру праздничный, элегантный, символизирующий своим цветом торжественность момента и подчёркивающий все достоинства носившей его. Увидев мать, Дженет на короткое мгновение замерла, приоткрыв рот и восторженно оглядывая ту с ног до головы, а затем, вспомнив о своей обиде, вновь нахмурила брови и обняла бабушку за шею. При виде этой картины Сильфия, хоть и слегка прикусила губу, пытаясь сохранить серьёзность, но всё же не удержалась от улыбки. — Уже нажаловались, юная леди? Доброе утро, мамуль. Вышедший довольный и распаренный из душа Филипп, конечно же, с головы до пят завёрнутый в банный халат, щёлкнул по носу маленькую бандитку. — Выходит, юная леди, даже дедушка будет наряднее тебя. Спрыгнув с колен Дельфиниум, Дженет, для которой дедушка был одним из главных объектов обожания, порывисто подбежала к Филиппу и крепко его обняла. Учитывая, что малышка была всего на пол головы выше его колен, смотрелось сие крайне умилительно. И, что уж скрывать, производило так нужный девочке эффект. — Ну, дедуля, — изумрудно-зелёные глаза умоляюще блеснули. — В платье ведь даже и не залезешь никуда. А как я буду с горки в нём кататься? — Один день без горки ты точно проживёшь. А потом я помогу тебе уговорить маму отпустить тебя с дядей Кухулином и Готфрэйдхом на рыбалку. Не то чтобы Кухулин остался большим приверженцем своего ранее излюбленного хобби. Просто это давало ему иллюзию былой нормальности. А не по годам взрослый Готфрэйдх просто потакал отцовским попыткам создать вокруг себя видимость обычной жизни. Он, будучи внешне уменьшенной копией отца, характер унаследовал от матери. В свои неполные шесть он походил на маленького исследователя. Остатки клана Иггдмилленния с надеждой смотрели на мальчика. Как и Ассоциация, клан потерял и людей, и свои позиции. И если Ассоциация вновь начала поднимать голову, то пока что будущее клана не выглядело столь оптимистичным. Дженет сосредоточенно наморщила лоб, думая, согласиться ли ей сейчас или можно было ещё немного потянуть время. Перспектива рыбалки, конечно, была ну очень соблазнительной, однако до этого предстояло провести целый день в ужасно неудобном платье, которое наверняка будет путаться в ногах и вообще всячески мешаться. И несколько часов на природе, пусть даже и с Готфрэйдхом… хотя, быть может, дяде Кухулину удастся уговорить родителей отпустить их с ночёвкой… Глядя на дочь, постигающую значение выражения «муки выбора», Сильфия, мягко улыбнувшись, покачала головой. Её дети, хоть и были невероятно похожими внешне, характерами кардинально отличались. Если Тамлен даже в столь нежном возрасте вёл себя как истинный джентльмен и знал правила этикета куда лучше некоторых взрослых аристократов, то Дженет была настоящей сорвиголовой. Никакие развлечения, традиционно интересующие девочек, не вызывали в ней ни малейшего отклика: вместо кукол она собирала коллекцию машинок, играть предпочитала в исключительно подвижные игры вроде футбола или догонялок, а прыжки с высоты и лазание по деревьям и вовсе приводили её в неописуемый восторг. Порой, наблюдая за очередными проделками дочки, Сильфия ловила себя на мысли, что Дженет своей энергичностью и любовью к приключениям была очень похожа на покойную Сайобхан. В такие моменты молодая женщина всегда улыбалась. Сай была бы лучшей тётей… Что ж, по крайней мере, на Небесах у её малышки сильный ангел-хранитель. — Дженни, — решив, что сейчас идеальное время, чтобы ещё раз попытаться уговорить малышку, Сильфия улыбнулась, присев на корточки. — Идём, нам ведь нужно ещё помочь Тамлену с костюмом. При упоминании брата малышка фыркнула, поведя плечами; от этого движения серебристо-золотые локоны подпрыгнули. Нет, она, конечно, любила брата… но вот если бы он был по характеру таким, как дядя Кухулин или Готфрэйдх, было бы куда лучше. А то в садике его вечно хвалят, а ей все шишки достаются. — Сам оденется, — буркнув себе под нос, малышка ещё крепче обняла дедушку за ноги. — Готфрэйдх наверняка без всех этих костюмов приедет. Филипп, скрывая хитрую улыбку за упавшими на лицо прядями волос, покачал головой. — Готфрэйдх воспринимает это всё как игры с переодеваниями. Юный Иггдмилленния умеет запудрить мозги самым умным взрослым. Обменявшись с мужем многозначительными взглядами, Дельфиниум, послав успокаивающую улыбку уже, кажется, потерявшей надежду уговорить дочь приодеться к торжеству Сильфии, склонилась к Дженет. Кажется, она нащупала нужную ниточку, потянув за которую, можно было повернуть дело так, что внучка сама захочет надеть платье. Вернее, не сама нашла — как раз Дженет и натолкнула её на эту мысль. — Дженни, — голос молодой женщины звучал тихо, успокаивающе, но при этом весьма серьёзно; дети, особенно с таким непростым характером, не любят, когда с ними разговаривают как с неразумными малышами. — Давай договоримся так: после торжественной части праздника мы все поедем в парк аттракционов и туда ты сможешь одеться так, как пожелаешь. А сейчас ты всё же пойдёшь с мамой и наденешь приготовленное платье. Я специально для тебя его шила, поверь, оно очень красивое и удобное. К тому же, ты удивишь Готфрэйдха, когда появишься перед ним в таком красивом наряде. Поверь, он оценит. Наблюдая за разговором матери и своей дочери, Сильфия скрестила пальцы за спиной, мысленно умоляя высшие силы сделать так, чтобы Дженни приняла предложенный Дельфиниум вариант. Второго часового перебирания вещей в шкафу она бы уже не выдержала. Тем временем Дженет, прикусив губу, пару минут в задумчивости наматывала на палец прядь волос, а затем, просияв улыбкой — точно солнышко из-за туч вышло, — кивнула. — Хорошо. Но в парке мне можно будет съесть две порции сладкой ваты. Филипп болезненно поморщился. Он, как врач, очень критично относился к любви к сладкому. Особенно у детей. Особенно у легко возбудимых детей. Естественно, он, как заботливый дедушка, попытается пойти на ещё одну сделку. — Но на банкете будет столько всего вкусного. Не боишься, что полный животик помешает тебе двигаться? В ответ Дженет упрямо покачала головой и уже хотела что-то ответить, но подошедшая Сильфия ловко подхватила малышку на руки, одновременно слегка пощекотав её. Мигом забыв о том, что хотела, Дженни заливисто рассмеялась. Поцеловав дочку в щёку, Сильфия вновь взглянула на отца. И в выражении медово-золотистых глаз, так похожих на его собственные, Филипп увидел весь ужас матери, которая битый час уговаривала ребёнка сделать что-то важное, но совершенно ему не нравящееся, а после того, как казалось, договорённости были достигнуты, рисковала вернуться к началу пути. — Конечно, мы подумаем, — скороговорккой произнесла молодая женщина, пятясь в сторону двери. — Идём, Дженни, а то скоро гости приедут, а ты ещё не одета… Глядя вслед дочери и внучке, Филипп тяжело вздохнул. — Иногда мне кажется, что мы с детьми излишне миндальничаем. Покачав головой, Дельфиниум встала с кресла и, подойдя к супругу, нежно коснулась губами его щеки. Филипп частенько произносил подобное. Особенно когда сначала дети, а потом и внуки уж слишком сильно увлекались в своих проказах. Однако как одни, так и другие прекрасно знали, что если произойдёт что-то страшное, неприятное или больное, то он будет первым, кто утешит, пожалеет и протянет руку помощи. И ничто не в силах это изменить. И сам Филипп знал это. Так что ответа на его фразу не требовалось. — Я пойду в душ. Подожди меня, я быстро. Мимоходом коснувшись чуть влажных от воды иссиня-чёрных волос, молодая женщина сделала несколько шагов в направлении ванной, но, будто что-то вспомнив, застыла на месте, а потом медленно повернулась обратно, спрятав руки за спину. На щеках вновь расцвёл очаровательный румянец смущения, однако в индигово-синих глазах плескалось то самое наивное, по-детски чистое предвкушение, какое бывает у малышей, когда они видят нарядную рождественскую ель. Ожидание чуда. — Филипп… — длинные ресницы дрогнули; в попытке обуздать смущение блондинка опустила было взгляд, но тут же вновь подняла голову, мягко улыбаясь. — Ты вчера сказал, чтобы я не волновалась по поводу выбора украшений… что ты уже об этом позаботился. Покажешь мне их? Типично женская черта — любопытство. Как оказалось, его не лишены даже гомункулы. Мало кого, не то что из женщин, а в принципе из людей оставляют равнодушными дорогие вещи. Особенно приобретённые без особого вложения денег, только с капелькой труда. Филипп картинно вздохнул, будто бы смиряясь с ребячеством жены. Залез в свой ящик в комоде, извлекая оттуда небольшой футляр. — Надеюсь, что тебе понравится. Подарки приятны всем. Подарки от любимого и дорогого человека приятны вдвойне. Подарки, сделанные дорогим и любимым человеком специально для тебя и с учётом всех твоих предпочтений… на самом деле мало кто получал такие. Дельфиниум была исключением. Филипп любил делать ей приятное. Но каждый раз она радовалась как первый, когда получала очередной подарок. В равной степени как от его красоты — её супруг был превосходным ювелиром, — так и от понимания того, что при создании очередного шедевра Филипп думал о ней. Хотел её порадовать, подчеркнуть красоту, сделать то, что было бы только её и для неё. И каждый раз ему это удавалось. Так было и сейчас. Чувствуя, как замирает сердце от восхищения, Дельфиниум аккуратно, словно бы боясь ненароком повредить, провела пальцем по лежащим на тёмно-синей бархатной подложке украшениям. Браслет из серебряных закрученных с одной стороны ажурных листьев, к концу каждого из которых крепились сапфировые подвески-капли, и серьги из трёх маленьких сапфиров сверху и двух соединённых тонкой серебряной паутинкой колец внизу, которые скрепляли точно такие же закручивающиеся листья с сапфирами, как на браслете. Невероятно тонкая работа. — Потрясающе… — тихо выдохнула молодая женщина, возвращая своё внимание супругу. — Филипп, ты… ты лучший муж и ювелир из всех, кого я знаю. — Неужели за все эти годы ещё осталось что-то, что способно тебя изумить? Отложив футляр с украшениями на туалетный столик, Дельфиниум на пару секунд сделала вид, что задумалась над ответом. А затем, повернувшись, мягко обняла супруга, прижимаясь к его телу, вдыхая тонкий аромат мёда и полевых трав. — Есть, — тонкие пальцы зарылись в его волосы, слегка массируя кожу головы. — Ты. Тихо рассмеявшись, Филипп ответил на объятия. Однако разомкнул их куда быстрее, чем хотелось бы Дельфиниум. — Ох, Дельф, это ужасно мило. И, конечно же, мне льстит. Непременно сделаю что-то не менее красивое на волне вдохновения. Но что-то мне подсказывает, что мы ужасно отстаём от графика. Рассмеявшись, блондинка запечатлела нежный поцелуй на щеке мужа и всё же отступила на пару шагов. Что ни говори, а в его словах была доля истины. Скоро уже должны были прибыть гости. А встречать их в домашних халатах… пусть по новомодным веяниям это значило, что хозяева всячески стараются демонстрировать радушие и показывают гостям, что они могут чувствовать себя так же расслабленно, как в своём доме, но Дельфиниум, как и Филипп, всё же была воспитана по классическим нормам этикета. — Ты прав. Я постараюсь побыстрее. Даже макияж делать не буду. — Ты совершенна. И среди гостей нет никого, кто мог бы сказать: «Госпожа Айнцберн переживает тяжёлые времена, даже макияж нанести некогда». — Может быть. Но девочки ведь такие девочки. Послав ему воздушный поцелуй, Дельфиниум, напевая что-то себе под нос, скрылась за дверью ванной. А спустя несколько секунд послышались звуки льющейся воды. Филипп, понимая, что радушным хозяином из-за утреннего промедления предстоит быть ему, поспешил одеться. Чёрная рубашка, чёрный галстук, золотые треугольные запонки на воротник и золотая булавка. Костюм-тройка, узкий и щёгольски-белый. На полочке слева вышивка чёрным шёлком. Цветущие ветви и летящие птицы. Неформальный наряд для семейного праздника. Взяв гребень, Филипп принялся за всё ещё влажные волосы. В последние годы он старался забирать волосы как можно выше. Пучки, намертво заколотые на затылке. Чтобы не достали шебутные малыши. Сегодня он вспомнит про косу. И не даст маленьким безобразникам потаскать себя за волосы. Наскоро вымывшись, Дельфиниум выключила воду и прямо так, даже не беря полотенца, открыла ведущую в гардеробную дверь, мысленно в очередной раз поблагодарив архитекторов за столь удобную планировку. О мокром теле и лужицах на полу блондинка даже не волновалась. Вода слушалась её всегда. Даже теперь, когда в её теле почти не было магии. Она ведь сама в некотором роде была водой. Открыв дверцы шкафа, гомункул, протянув руку, достала приготовленный ещё со вчерашнего дня белый одежный чехол. Платье для этого дня она шила сама и, несмотря на поток просьб, никому его не показывала, решив сохранить интригу для торжества. Впрочем, ничего экстраординарного там не было, да и, по сравнению с остальными её нарядами, платье было достаточно простым. Но сегодня не её день. Сегодня всё внимание должно достаться другой. И Дельфиниум с радостью ей уступит это. Уступит собственной дочери. Впрочем, не сказать, чтобы её платье было совсем уж непримечательным. Длинное, светло-серое, с высоким воротом и короткими рукавами в форме лепестков, оно обрисовывало её точёную фигурку и расходилось к низу широким шлейфом. Простой классический фасон — но суть была не в этом. Всё платье от горловины до подола было густо заткано серебристыми нитями, мерцающими и переливающимися при каждом движении. И это было именно ЕЁ платье. Сунув ноги в стоявшие возле шкафа и ждущие своего часа бело-серебристые сверкающие туфли-лодочки, Дельфиниум подошла к зеркалу и, несколько раз проведя расчёской по успевшим полностью высохнуть локонам, привычными движениями заплела две косички от висков, скрепив их на затылке. Длинные волосы, бесспорно, были очень красивы. Но выбор причёсок, что ни говори, был весьма и весьма ограничен. Впрочем, для того, чтобы изобразить что-то более сложное, не было ни времени, ни необходимости. Филипп всегда говорил, что её волосы — сами по себе украшение. И, глядя в зеркало, Дельфиниум понимала: он не лгал. Остался последний штрих: парфюм. Облако горной свежести с лёгкими нотками маршмеллоу окутало её фигуру, оседая на коже, волосах, платье. Ненавязчивый, лёгкий, едва уловимый аромат. То, что нужно. Прикрыв глаза, Дельфиниум глубоко вдохнула, усмиряя вновь встрепенувшееся было волнение. А затем, не давая себе больше времени, быстрым шагом преодолела расстояние до выхода и, повернув ручку, вновь оказалась в спальне. — Я готова. Овивший волосы шнурок затянулся узлом. Филипп перекинул косу за спину и развернулся к Дельф, одобрительно кивнув ей. — Ты безупречна. — Ты так часто мне это говоришь, что я скоро в это поверю. Улыбнувшись, Дельфиниум аккуратно надела серьги, подаренные супругом, и попыталась было застегнуть браслет на запястье. Замочек был простейшим — в любое другое время она справилась бы за долю секунды. Но не сегодня. Оказывается, её руки дрожали куда сильнее, чем она думала. Филипп, приблизившись, ловко застегнул замок. Прежде чем отпустить руку супруги, маг мягко поцеловал тонкую кожу белого запястья. — Надеюсь, что наша задержка не испортит торжество. Сжав в своей руке ладонь супруга, Дельфиниум мягко огладила её кончиками пальцев, в который раз отмечая невероятную бархатистость кожи. — Не волнуйся. Гости начнут прибывать минут через двадцать. Время есть. Я пойду посмотрю, как там торт, и проверю… последние приготовления. А ты, пожалуйста, сходи разбуди жениха. Он, конечно, обещал, что проснётся пораньше, но, ты понимаешь, его состояние… — Я удивлюсь, если он вообще спал сегодня ночью. — Скорее всего, ты прав. Но нам действительно уже пора. Скоро увидимся. На последних словах голос Дельфиниум всё же предательски дрогнул. С момента катастрофы в Риме прошло уже пять лет, а она всё ещё не могла спокойно отпускать от себя Филиппа. Даже в пределах замка, не говоря уже о работе. И что-то ей подсказывало, что сможет ещё очень и очень нескоро. Если сможет вообще. — Всё будет хорошо. Такие мероприятия у нас всегда проходили гладко. Ну, до момента вмешательства безумных ухажёров. Нервно усмехнувшись, Дельфиниум заправила за ухо выбившуюся прядь волос. Да уж, тот «подарок» Блейза запомнился всем и надолго. Правда, испорчен был единый момент, а не вся семейная жизнь Сильфии и Генри. А свадьба… даже без учёта особенностей их семьи, подобное торжество можно устроить ещё далеко не один раз. — Надеюсь, что в этот раз всё пройдёт именно так, как запланировано. Филипп… буду ждать нашей встречи. И, не обернувшись, не сказав более ничего, Дельфиниум изящно выплыла из комнаты, оставив в воздухе едва уловимый аромат свежести и лёгкого зефира. У них действительно уже не было времени. А если бы она ещё хоть раз взглянула в глаза Филиппа, то уже не смогла бы отпустить его от себя. Ведь все они прекрасно знали, чем может обернуться даже минутная разлука. Филипп, вышедший следом, пошёл в противоположную сторону. Туда, где в самую глубину замка уходило гостевое крыло. Подойдя к одной из многочисленных дверей, маг деликатно постучался. Сначала в комнате было тихо. Потом послышалось какое-то шевеление, затем звук глухого удара о пол, звон разбитого стекла, неразборчивое бормотание на итальянском, а затем раздалось уже по-английски: — Да, войдите. Филипп мгновенно вспомнил, где его медицинский кейс. Хотя в данном случае но очень сомнительно, что он вообще мог потребоваться. Но таков уж рефлекс. Постояв с десяток секунд, Филипп вошёл в комнату. Комната Чедомира была, пожалуй, самой маленькой из гостевых спален замка. Но при этом отнюдь не самой скромной. Светло-фисташковые стены с белым, едва заметно сверкающим на свету рисунком, мраморный бежевый пол, украшенный растительным орнаментом, потолок пастельного оттенка бирюзового с тремя углублениями — двумя квадратными и одним круглым, — поверхность которых была зеркальной, украшенной серебристыми завитками. По краям этих углублений располагались круглые светодиодные светильники, украшенные хрустальными подвесками, а в самом центре висела изящная хрустальная люстра с восемью аккуратными коричневыми с белыми краями плафонами. Возле большого окна, занавешенного белым тюлем и двойными портьерами: фисташковыми и бирюзовыми, стоял белый письменный столик с ножками, отделанными серебристым декором, и идущий в комплекте стул с низкой спинкой, обитый бирюзовым бархатом. У стены, где стояла кровать — двуспальная, с высокой спинкой с отделкой из светло-коричневой кожи и серебристой лепниной наверху, множеством атласных подушек белого, бирюзового и кофейного цветов и бирюзовым, спускающимся до самого пола покрывалом, — стояла декоративная арка из белого и бирюзового мрамора с серебряной отделкой, по бокам от которой на довольно высоких светло-коричневых тумбочках располагались настольные лампы с кофейного цвета абажурами, по низу украшенные такими же хрустальными подвесками, что были на люстре. Напротив, между двух белых с серебром дверей, ведущих в ванную и гардеробную, висел телевизор в рае из серебра и бирюзового мрамора, а по правую сторону от входа в углу стоял небольшой книжный шкаф в бело-бирюзовых тонах с зеркальными дверцами. Дельфиниум называла эту комнату русалочьей, и, в общем-то, с нею нельзя было не согласиться. Как и с тем, что для семнадцатилетнего юноши интерьер был довольно нетипичным… если не знать одной детали. Именно в этой комнате всегда останавливались Роман и Лео. Мотнув головой — сейчас грусть, которую неизбежно вызвали бы уже не накатывающие неумолимой волной, но тихонько подкрадывающиеся точно лёгкий прилив воспоминания, будет как нельзя невовремя, — Филипп огляделся по сторонам, ища хозяина спальни. Тот, впрочем, обнаружился довольно быстро: с лицом, на котором была просто вся боль этого мира, Чедомир стоял на коленях у стола, глядя на рассыпавшиеся по полу осколки, бывшие когда-то десертной тарелкой, и кучку теста, шоколада и крема, в которую превратилось лежавшее на ней пирожное. Уже одетый: костюм, хоть и был не совсем классическим, сидел просто идеально. Изумрудного цвета жилет и пиджак, к одному из лацканов которого крепилась бутоньерка из веточки хлопка, белоснежная рубашка, чёрный с ненавязчивыми белыми узорами галстук, белые узкие брюки и чёрные ботинки. Медно-рыжие волосы, достающие до середины спины, тщательно причёсаны и убраны в низкий хвост, перевязанный изумрудной тонкой бархатной лентой. Стоило отметить, что из милого мальчика Чедомир превратился в невероятно привлекательного мужчину. Высокий, подтянутый, спортивный — занятия плаванием и велоспорт дали свои плоды. Правильные, мягкие черты, невероятно похожие на черты его отца — даже мимика была невероятно схожа с мимикой Романа. Только глаза как у матери: и цвет, и форма, и разрез. Округлые, сапфирово-синие, невероятно глубокие, они свели с ума многих девушек. Но сердце молодого красавца давно принадлежало лишь одной. — Чедомир, пирожное, несомненно, достойно скорби. Но впереди нас ждёт торт авторства Дельфиниум. — Ох… Доброе утро, дядя. Торт от тёти — это, безусловно, прекрасно. Но пирожное тоже было её авторства. И позавтракать хотелось бы сейчас. Ещё раз сопроводив погибшее произведение кулинарного искусства трагическим взглядом, Чедомир поднялся на ноги и, отряхнув брюки, выпрямился. Солнечный луч упал на лицо молодого человека и на мгновение Филипп увидел его по-настоящему. Тёмные круги под глазами, скрыть которые не мог даже бронзовый загар. На лбу и скулах кожа так туго натянута, что даже страшно: кажется, ещё чуть-чуть — и она порвётся. А в глубине сапфирово-синих глаз — дикая, почти что неизбывная усталость. Удержать душу другого человека, пусть и бесконечно любимого и дорогого, само по себе нелёгкая задача. А уж носить её в себе на протяжении пяти лет, делая всё, чтобы успокоить её, и при этом самому не сойти с ума, многим и вовсе представляется невозможным. Чедомир сумел. Но один Всевышний знал, чего ему это стоило. — Ты не думаешь, что вы торопитесь? Покачав головой, молодой человек мягко улыбнулся. На короткое мгновение его ладонь легла на грудь, туда, где билось сердце. Движение, ставшее за эти годы настолько привычным, что он его порой даже не осознавал, но неизменно наполнявшее душу молодого человека невероятным, ни с чем не сравнимым счастьем. Ведь в его груди находилось не только его сердце. — Нет. Мне часто задают этот вопрос, но, признаться, я не понимаю его… сути, смысла. Чем человеку может помешать женитьба? Учиться, делать карьеру? Ну так куда приятнее заниматься этим, имея поддержку близкого и любимого человека. Путешествовать можно и вместе. Рождение детей, да, может отодвинуть некоторые планы. Но и это решаемо. Кроме того, такие вопросы обычно обсуждаются между супругами. Главное — уметь договариваться и слышать свою вторую половинку. Рассмеявшись, Филипп качнул головой. — Чедо, я не про это. Если честно, тебе бы отдохнуть после всего этого. Смущённо хихикнув, юноша, как это бывало с ним в подобные моменты, почесал затылок. Кажется, куда как больше, чем пирожное, ему требовался кофе. Причём, возможно, что сразу в зёрнах. — Оу, прошу прощения. Просто у меня так часто за последнее время спрашивали, уверен ли я в том, что хочу жениться, что уже рефлекс выработался. Даже сегодня мне звонил знакомый — как так, я не пришёл в бассейн на тренировку. При этом я предупреждал, что у меня свадьба. — Для людей ты слишком молод для брака. Спокойно кивнув, Чедомир поправил чуть наклонившуюся бутоньерку. — Да, верно. Но, пусть и живём в мире людей, но мы всё же маги. Конечно, не все из наших законов — непреложная истина, но совершенства в мире вообще нет. Если только это не чашечка крепкого кофе с пирожным от тёти. Филипп, воровато осмотревшись по сторонам, тихо произнёс: — Может, и не найдётся ничего от тёти, но предлагаю пройти до малой кухни и заморить червячка. Вторя дяде, Чедомир тоже понизил голос до шёпота и заговорщически подмигнул. — Полностью поддерживаю. Только нам надо поторопиться — наверняка Гавейн, вставший в такую несусветную рань, захочет скрасить это неудобство сытным завтраком. — А, как мы знаем, придёт он не один. Рассмеявшись, юноша кивнул. — А одного его никуда и не отпустят. Тем более, что Гавейн, как я слышал, задолжал Ири ещё игру в зоопарк, дочки-матери и катание на пони. И это только за сегодня. Мысленно выразив другу глубочайшее сожаление, Филипп покачал головой. — Небеса, когда же он успел? Выходя из комнаты, Чедомир развёл руками, состроив при этом самое преисполненное сочувствием лицо, на какое только был способен. Однако чёртики, плясавшие в глубине сапфирово-синих глаз, выдавали его с головой. — Мне больше интересно, как он это всё успеет. Ведь, насколько я знаю Ири, она не отступит, пока своего не добьётся. А на Гавейна её большие глазки и умоляющее выражение личика действует сильнее всего. За разговором они спустились в малую кухню, представлявшую собой отдельную комнатку рядом с основной кухней и столовой, которую Дельфиниум оборудовала под себя, дабы не мешать их шеф-повару. Чедомир, признаться, всегда удивлялся, как тётя, которая которая каждый день что-то да готовила, умудрялась оставлять всё в такой чистоте, которой позавидовала бы и больница. На кухне всё сияло. Кремовые стены, пол из светлого дерева, белоснежный потолок, золотая подвесная люстра, поприветствовавшая их мягким звоном хрустальных подвесок. У окна, занавешенного светло-бежевым тюлем с золотыми узорами, находились два высоких белых холодильника — для сладостей и для остальных блюд. Весь мебельный гарнитур был кремовым с золотистой цветочной лепниной — навесные шкафы, тумбочки, большой стол посреди комнаты, три стула рядом с ним, вытяжка, раковина, плита и даже посудомоечная машина, — лишь фартук у стены и поверхности плиты и нескольких разделочных столиков рядом были из тёмно-коричневого мрамора. В шкафчиках за стеклянными с золотыми узорами дверцами стояла обожаемая тётей посуда и множество баночек, коробочек и прочих приспособлений, о назначении большинства из которых Чедомир не имел ни малейшего понятия. Зато белоснежные пионы в белых вазах, источавшие лёгкий приятный аромат, были ему знакомы. Дельфиниум лично собирала их каждое утро и ставила на стол перед завтраком. И сегодня традиции она не изменила. Стоявшая у холодильника со сладостями Сэлла, одетая в вечернее голубое платье с воротом-бантом и длинными — в пол — широкими рукавами, создававшими эффект плаща, повернулась на звук отворяемой двери и мягко улыбнулась, изящным реверансом приветствуя мужчин. Её серебристо-белые волосы были убраны в изящную высокую причёску, алые глаза удачно подчёркнуты минимумом косметики, а в ушах покачивались длинные золотые серьги с бриллиантами в виде маленькой короны и отходящей от неё вниз длинной цепочке, к которой крепилась жемчужина в форме капли. Женственный, элегантный и при этом ни капли не броский образ, очень идущий девушке. — Господин Филипп, господин Чедомир, доброе утро. Прошу, садитесь. Госпожа Дельфиниум позаботилась о завтраке, я уже хотела идти за вами. Кивком головы Сэлла указала на стол, на котором стояли белоснежные тарелки с издававшими изумительные ароматы жареными яйцами, беконом, сосисками, фасолью в соусе, порциями салата из рукколы, капусты и помидоров и тостами. В белых чашках с сими рисунком гжелью дымился чёрный кофе, а рядом на блюдцах лежало несколько шоколадных конфет. Едва только Чедомир увидел это изобилие, как по урчанию тут же оживившегося желудка понял, что тот ему не простит, если приём пищи задержится ещё хоть на секунду. Филипп, придвинув к себе чашку с кофе, сел на табурет и взглянул на Чедомира. Тот очень походил внешне на отца, вплоть до харизмы. Даже в своей ужасающей усталости они были похожими. Однако привлекательность у него была материнская. — Ну что, жених, многие расстроились, что под венец ты ведёшь другую? Едва обратив внимание на покинувшую столовую Сэллу, Чедомир, устроившись рядом с дядей, придвинул к себе тарелку и с наслаждением вдохнул аромат еды. Пришлось потратить несколько секунд, мысленно уговаривая себя не уничтожить всё за один присест. Выглядело бы, мягко говоря, некрасиво. Да и костюм бы он как пить дать заляпал. Впрочем, немало ему в этом помог вопрос Филиппа. — Что? — недоумённо моргнув, молодой человек посмотрел на дядю, а затем, смущённо хохотнув, покачал головой. — Честно? Я никогда об этом даже не задумывался. Филипп, улыбнувшись, пригубил кофе. В усталости Чедомира, на самом деле, не было ничего смешного. Но сейчас он так походил на себя прошлого. Мальчишка, которого интересуют и радуют такие простые вещи. — Наверное, это хорошо. Таких людей очень сложно не заметить. Своё «фи» они ну очень откровенно высказывают. Умяв яйца и закусив тостом, юноша, решив, что пока пора и остановиться, тоже отпил кофе. Напиток был терпким и весьма горячим, однако этого Чедомир почти не заметил, наслаждаясь так желанным им вкусом. То, что надо, ни добавить, ни убавить. — На самом деле, я, признаться, и внимания-то не обращал на других, — стараясь разворачивать шоколадную конфету как можно медленнее и не бросать слишком уж явных голодных взглядов на сосиски, юноша пожал плечами. — Я никого не воспринимаю… так. Думаю, Вы меня понимаете. Филипп понимал, да, действительно понимал. Жаль, что остальные люди не перестают воспринимать супружескую пару как отдельных личностей. Признаться, в их с Дельф жизни до сих пор происходили досадные ситуации. Должно быть, Чедомиру помогало то, что люди действительно принимали его за слишком молодого юношу, чтобы, по человеческим меркам, всерьёз создавать семью. Но дети магов взрослеют рано. Порой слишком рано. — Надеюсь, что тебе не будут досаждать и далее. Кивнув, Чедомир положил бекон на тост и с нескрываемым наслаждением умял его, запивая кофе. У тёти определённо был талант: даже самые простые блюда она готовила так, что от них невозможно было оторваться. Не то, что он. Погибшую микроволновку и заляпанные стены на кухне, которые ему пришлось оттирать три часа, он помнил до сих пор, хоть и прошло уже четыре года. А ведь всего-то хотел запечь яблочки… — Да, я тоже надеюсь. Понимаю, о чём Вы — в школе в принципе любят посплетничать, неважно, по какому поводу. Надеюсь, в колледже с этим будет спокойнее. Всё же, там одногруппники хоть какой-то общий интерес имеют. — Знаешь, даже если и найдётся кто-то, кто будет уж очень активно работать языком, то в твоей жизни этот человек задержится ненадолго. В медицинском надо работать. Много и постоянно. Обычно, уже треть студентов отсеивается в первый же семестр. Треть от поступивших на выпуске уже считается немалым достижением. — Сильфия мне об этом говорила, да. На первом же зачёте двух девушек из её группы увезли в больницу. Не выдержали нагрузки. Думали, что медицина — это они такие красивые в белом халатике сидят, а все ими восхищаются. А преподаватели, к слову, были удивлены, почему только двое. Обычно было больше случаев. Да и папа… Тут юноша на пару мгновений умолк, сжав чашку обеими руками. Горячий фарфор обжигал кожу, но при этом помогал вновь вернуть мыслям стройность, не зациклиться, не свалиться вновь в пучину той неимоверной, неизмеримой тоски, в которой он пребывал первые два года. Она не ушла и сейчас — и Чедомир понимал, что не уйдёт никогда, — просто он научился… нет, даже не справляться — жить с нею. Заглушать более яркими эмоциями, отвлекаться, а иногда и выговариваться. Мама и папа были дороги не только ему. А когда тебе есть с кем разделить горе, становится хоть немного, да легче. По крайней мере, ты можешь быть уверен в том, что, что бы с тобой ни творилось, тебя поймут. И поддержат. А это стоило очень дорогого. Впрочем, сейчас ему даже не пришлось искать, на что переключиться: на кухню, принеся с собой лёгкий аромат полевых ягод и пионов, вбежала Ирисфиль. Одна, без Гавейна — что само по себе могло считаться чудом, так как, кажется, Рождество бывало чаще, чем подобные случаи. И уже полностью одетая к торжеству: пышное небесно-голубое платье с многослойной шифоновой юбкой, по подолу отделанной голубыми лентами, и корсетом на тонких лямках, расшитом жемчугом и по верху отделанном тканевыми голубыми и лиловыми цветами, придавало ей невероятное сходство с феей. Впечатление усиливалось собранными в высокую причёску серебристо-белыми локонами, которую украшала заколка из голубых, белых и синих тканевых цветов, на листьях которых то и дело сверкали бриллиантовые капли, а выпущенные по бокам пряди обрамляли умильное ангельское личико. Прелестное дитя. И как нельзя лучшее подтверждение тому, что всё то, через что они прошли, было не зря. — Папуль, — едва отдышавшись, заговорила малышка; её разноцветные глаза сияли от восторга. — Меня мама к тебе отправила. Она сказала, что, как леди дома Айнцберн, я могу помочь тебе встретить гостей, пока она занята. От обилия юбок даже у Филиппа зарябило в глазах. Подумав, что несчастье внучки вполне справедливо, он мягко улыбнулся дочери. Пусть они были почти ровесницами и имели разный склад характера, но это тот возраст, когда, если и не лезешь на дерево, то непременно лезешь в самый пыльный угол дома. И роскошное платье не самое удачно решение для подобных приключений. — Ну что же, милая, пойдём встречать гостей. Однако, похоже, Ирисфиль её внешний вид неудобств не доставлял. Даже наоборот: любовно разгладив на юбке одной ей видимые складочки, девочка жестом, явно подсмотренным у матери, отбросила упавший на плечо локон назад, а затем, не удержавшись, слегка покружилась на месте. Будто бы бутон синей розы распустился в прекрасный цветок. — Да, пойдём, — очаровательно улыбнувшись, малышка доверчиво вложила в ладонь отца свою маленькую ручку. — Папуль, а как ты думаешь, Гавейну понравится платье? Филипп, мягко сжимая крошечную ладошку, слегка качнул рукой вперёд-назад. — Конечно. Ты в нём очаровательна. — Спасибо. Это платье похоже на то, какое есть у моей любимой куклы. Мне мама его сшила. Слово «мама» Ири произнесла с неизменным для таких случаев затаённым трепетом и восторгом. Обычно так говорили верующие о своих божествах. — Мама у нас молодец. Филипп, конечно же, так думал. А ещё он думал о том, что его супруга замечательная хозяйка. Но всё тащит на себе. Всё чаще в голову лезли мысли, что хочется, чтобы она наконец-то отдохнула. И посмотрела мир. Филипп почти решился на то, чтобы, когда кончится предпраздничная суета, заговорить с Дельф о путешествии. Кругосветном. О каком-нибудь долгом. На полпути к выходу, как раз у главной лестницы, ведущей со второго на первый этаж, Филиппа и Ирисфиль едва не снёс маленький бирюзовый вихрь, удачно остановившийся буквально в сантиметре от лестничных перил. При ближайшем рассмотрении этим самым вихрем оказалась Дженет, с которой Сильфии, судя по всему, удалось найти компромисс. На девочке было нарядное, но при этом короткое пышное платье лазурного цвета с широкими шифоновыми рукавами, перехваченными чуть выше запястий, открытыми плечиками, расшитое по корсету и верхней юбке серебристыми узорами из пайеток. Сбоку подол юбки украшали два тканевых цветка с перламутровыми жемчужинами: бирюзовый и белый; точно такие же, но поменьше, густо усыпали всю правую сторону корсета. Бледно-золотые волосы были собраны в низкий хвост, из которого уже успело выбиться несколько прядей, и украшены заколкой-шляпкой в виде букета бирюзовых цветов с двумя широкими листьями, по которым змеились тонкие серебристые нити. На ногах малышки… вернее сказать, на одной ноге красовалась белая расшитая пайетками туфелька на низком каблучке; вторая одиноко лежала чуть поодаль. Но Дженет, кажется, вовсе не заметила своего превращения в Золушку: повернувшись к дедушке и благоразумно спрятавшейся за него тёте, она заложила руки за спину и самым невинным на свете тоном произнесла. — А Тамлен переодевается. На него молочный коктейль упал. Случайно-случайно. — Леди Дженет, и откуда же в такой важный момент рядом с Тамленом оказался коктейль? Если бы в этот момент в огромные изумрудные глаза заглянул кто-то посторонний, то у него и мысли бы не возникло, что это милейшее создание может быть хоть в чём-то виновато. А уж когда малютка, наивно похлопав ресничками, развела руками… кощунственно было бы даже предположить, что она способна на какие-то проказы. Вот только Филипп внучку прекрасно знал. И от него плясавшие в глубине глаз малышки бесенята укрыться не могли. — Не знаю. Эти коктейли такие проказники. Всегда появляются из ниоткуда… Из-за поворота, ведущего с кухни, вышел Генри. Признаться, «вышел» было сказано слишком громко. Этой ночью он спал часа два от силы. Спасибо сотрудникам того кафе, в котором кто-то справлял День рождения, за тридцать детишек с отравлением. Сейчас блондин в серо-зелёном костюме двойке с незастёгнутым тёмно-кремовом жилетом, нёс в руках чашку горячего чая. В откровенно трясущихся с недосыпа руках. Кивнув Филиппу, Генри встал рядом с Дженет и спокойно посмотрел на неё. — Странно, что коктейли, какао и прочие липкие субстанции всегда выбирают такого хорошего мальчика, как Тамлен. При виде отца, которого Дженет едва ли не обожествляла, на губах малышки расцвела совершенно искренняя восторженная улыбка. Девочка дёрнулась было к нему, намереваясь обнять, как по обыкновению она делала, встречая его с работы, но, покосившись на чашку, благоразумно остановилась. Правда, ни на шаг не отступила. Даже когда обнаружила пропажу туфельки. Впрочем, последнее было сделано с вполне определённым расчётом: может, в такой суматохе пропажу никто не заметит, пока они не выйдут на улицу, а там мама разрешит переобуться в кроссовки. Не зря же Дженет припрятала их под одной из садовых скамеек… — Папа, ты ведь сам говорил, — тут девочка нахмурила брови, что-то вспоминая, а затем максимально серьёзным тоном, на который только была способна, продолжила. — Подобное притягивает подобное. Вот и Тамлен такой хороший и сладкий, что коктейли просто не могут пройти мило. Генри, стрельнув глазами на Ирисфиль, будто бы говоря «никогда так не делай», с шумом прихлебнул горячего чаю. Наверняка он обжёг язык. Филипп не удивился бы. День для Генри не задался с самого утра. — Осторожно, Дженет, однажды Тамлену надоест, и он начнёт относиться к тебе не так, как хотел бы, чтобы ты относилась к нему, а так, как ты сама к нему уже относишься. И обуйся, будь добра. Стирать гольфы будешь сама. Бурча про себя что-то вроде «А пусть тогда не важничает», девочка потопала за второй туфелькой. При этом старательно делая вид, что ничуть не расстроена. Ну и не надо, ну и подумаешь. Вот бы побыстрее уже дядя Кухулин и Готфрэйдх приехали… И, как назло, именно в этот момент из комнаты вышли мама и делающий вид, что поправляет ей шлейф платья, Тамлен. Всё так же в костюме жёлтого цвета, но уже не в том, что был на нём ранее: цвет чуть менее яркий, а вместо пиджака жилет. И галстук-бабочка, а не обычный. Он даже белоснежные перчатки не забыл. Засунув ногу в злосчастную туфлю, Дженет не удержалась от тихого вздоха. Как было бы проще, если бы мальчиком родилась она, а не её брат… Впрочем, и этой паре не удалось без приключений дойти до точки сбора. Едва только Сильфия сделала несколько шагов, как заколка, удерживающая её волосы, с негромким щелчком раскрылась и упала на ковёр. Серебристо-белые, уже ничем не сдерживаемые локоны, тут же рассыпались мягкими волнами по плечам и спине. Будто бы водопад, целиком состоящий из звёзд. Генри, склонив голову к плечу, оценивающе осмотрел жену. — А так даже лучше. Филипп, улыбнувшись, кивнул. Атмосфера разрядилась. Однако Филипп вновь поймал себя на мысли, что снова думает об одной из тех вещей, о которых никогда в жизни никому не расскажет. Первая из них его беспокоит всё чаще и чаще. Наверное, он так привык к трудностям и испытаниям, так привык к тяготам разлуки, что теперь, когда они все вот уже несколько лет прожили под одной крышей, его дом стал напоминать ему табор. Постоянно все на месте. Шумят, воспитывают шумных детей. После всего пережитого это казалось странным, но сейчас он устал от людей. От большой семьи, от пациентов. И, наверное, разговор с Дельфиниум откладывать нет смысла. Они слишком давно не были только вдвоём. Тем временем Тамлен, воспользовавшись тем, что внимание взрослых было отвлечено, подошёл было к сестре, однако, не дойдя буквально пары шагов, остановился и, скромно потупив глаза, протянул к ней руку. — Это тебе. На ладони мальчика лежали две конфеты. Большие, круглые, в красивой золотой обёртке, перевязанной тончайшей кружевной лентой. Фирменные конфеты Дельфиниум — шоколадные шары, внутри которых были спрятаны различные фрукты. Дженет обожала их — не только за вкус, но и за ощущение сюрприза, когда гадаешь, что же скрывается там, внутри. Однако сейчас к восторгу от подарка добавилось ещё кое-что. Растроганно шмыгнув носом, девочка порывисто обняла брата, уткнувшись носом ему в шею. Бледно-золотые кудряшки слегка подрагивали — то ли от волнения, то ли… — Спасибо! Я тебя очень люблю! Расцеловав брата, который, хоть и был весьма смущён, улыбался вполне себе довольно, — девочка аккуратно взяла конфеты. Однако ни есть, ни убирать в небольшую сумочку белого цвета, вручённую ей матерью, не стала. Вместо этого она подошла к отцу и протянула лакомство ему. Искренне, открыто, от всей души. Как делают это дети, желая сделать приятное тем, кто по-настоящему им дорог. — Папа, возьми, пожалуйста. Сладкое ведь восстанавливает энергию. Генри, вновь отпив чая, улыбнулся. Конечно, его дочка поведением свои порой походила на бесенёнка. Но это не отменяло того, что он её обожал. — Спасибо, Дженет. Но подаренное не передаривают. — Интересно, а почему все решили, что погиб именно крестраж, а не Гарри? Второе, о чём Филипп не расскажет никому — он всё чаще и чаще вспоминает Кассандру. Её колючий и холодный нрав, вечные сомнения и поиск подоплёки. Удивительно то, что она умудрялась находить второе дно там, где его не видел более никто. Филиппу всё чаще казалось, что без неё и без её клана, без того, каким он был каких-то пять лет назад, мир стал в гораздо большей опасности, чем был при остатках Гоетии, но при клане. — Серьёзно. Во второй книге выясняется, что крестраж — отдельная от Волдеморта личность. Кто сказал, что убит не Гарри, а крестраж? Крестраж ведь мог спрятаться под личностью известного мальчика, которого никто не будет подозревать. Этот далёкий халдейский разговор под очередной фильм наталкивал на третью мысль, о которой он, Филипп, хоть и ставший главным параноиком партии, но искренне надеявшийся, что всё же не прав, никогда не скажет. Кто остался в живых после удара Рул Брейкера? Генри приходил в себя тяжело. Первые дни сил не было даже на разговоры. Потом он начал осторожно общаться с остальными. Да, он признал, что опасался узнать, что Эдвард вновь позволил себе лишнее. А потом, постепенно, всё встало на свои места. Но, даже если ушёл и Эдвард, то Генри всё равно потерял часть личности. Худшую. Но возможно ли, что жизнь вновь не подкинет тёмных мыслей и желаний? И как скоро будет прирастать эта опухоль? А если выжил всё же Эдвард? И сейчас он лишь ждёт момента, чтобы отомстить за потерю лучшей части себя? Генри был похож на прежнего себя. Был мил и нежен с Сильфией и детьми. Внимателен к пациентам. Но иногда в его взгляде проскальзывало что-то тяжёлое. Как недавно с Дженет. Может, это отголосок их времени, когда непослушных детей пороли, дабы приучить к приличиям, если не доходило через голову. Или это общая усталость от работы и подготовке к свадьбе, которая так или иначе коснулась всех? Тем не менее, Филипп опасался. И следил. — А я не передариваю, я делюсь. Конфет-то две… Мама? Никто не заметил, что Сильфия за всё это время так и не двинулась с места. Даже заколку не подняла — просто стояла и улыбалась. Такая милая, тёплая, светлая. Такая, какой и была всегда, всю свою жизнь. Но почему же тогда так тревожно звучит детский голосок? — Нам пора идти. Наклонившись, молодая женщина легко, одним касанием изящных пальцев подхватила заколку. Погладила по голове сына, поцеловала в макушку дочь. И, подойдя к перилам, мягко улыбнулась. Той самой улыбкой, которую с самого детства знал Филипп, которую любил Генри. Так знакомой им — и в то же время совершенно чужой. Ведь раньше Сильфия улыбалась, глядя на них. Теперь же она смотрела СКВОЗЬ них. Филипп, перехватив поудобнее ручку Ири, кивнул. — Действительно, пора. Идёмте, не будем заставлять виновников торжества ждать ещё больше. — Сестрёнка болеет… Ирисфиль сказала это тихим шёпотом, так, чтобы, кроме отца это не услышал никто. Но так уверенно, так бескомпромиссно… Она не спрашивала, не предполагала, в надежде на то, что её слова опровергнут. Она знала. И эта уверенность была тем более жуткой, что исходила она от малышки, которой и пяти лет ещё не исполнилось. — Дженни, Тамлен, — хлопнув в ладоши, Сильфия подозвала к себе сына и дочь и опустилась на корточки; так, как разговаривала с ними всегда. — Помните, что я говорила утром по поводу поведения? Не шалить, не бегать, дяде Кухулину на шею не вешаться. По крайней мере, пока сам не позовёт. Сжав руку сестры в своей, Тамлен серьёзно кивнул, при этом изо всех сил сдерживая волнение. Дженет вдруг отчего-то резко переменилась в настроении. И причиной тому были явно не выговор от папы: он, хоть и бывал порой строг, не давал повода сомневаться в том, что любит их. И доказывал это делами. Это было верно… но больше-то причин и не было. Почему же даже через перчатки он чувствует холод ладоней сестры?.. — Да, мама. — Вот и чудесно. А теперь спускайтесь. Не удержавшись от того, чтобы потрепать близнецов за щёчки — они были такими умильно-пухленькими, точно персики, — Сильфия выпрямилась, с улыбкой наблюдая, как Тамлен помогает Дженет спускаться Всё с той же улыбкой… Филипп, тяжело вздохнув, шагнул к лестнице. — Знаешь, Ири, мы все немного больны. Вздохнув, Сильфия на миг прикрыла глаза, пытаясь справится со всё нарастающей внутри паникой. В обычное время она почти научилась подавлять её, не думать, отвлекаться… но слишком многое случилось в последние недели. Экзамены, бессонные ночи в попытках доучить билеты, недавняя простуда Дженни… А напряжение, вызванное подготовкой к сегодняшнему торжеству, стало венцом, той самой последней каплей. Последним ударом, обрушившим плотину. И страх, более ничем не сдерживаемый, хлынул в её душу. Затопил, снёс все преграды, не оставил ничего, за что можно было бы уцепиться. Но страх не за себя. Как называть таких, как она, молодая женщина знала. И что их ждёт — не здесь, не на земле — знала тоже. Обманувшая доверившегося. Дважды. Да, она — кровь от крови гомункула — потенциально была бессмертна. Но ирония в том, что в её ситуации это было ещё хуже. И именно после того случая Сильфию стали всё чаще и чаще посещать мысли, что, может быть, это вовсе и не дар, как она ранее думала. А проклятие. Горячая от чашки рука прошлась по спине, растирая кожу под тонким слоем платья. — Сильфия, выглядишь уставшей. Нехорошо совпало, конечно, но торжество нужно отстоять. — Я в порядке. В порядке… Вздрогнув — она даже и не подозревала, насколько похолодела её кожа, раз тёплая рука супруга её едва ли не обожгла, — девушка сжала ладони в кулаки, пытаясь успокоиться. Срочно, срочно нужно отвлечься, на что угодно. Проскользнула даже мысль вонзить ногти в ладони: боль в такие моменты действовала весьма и весьма отрезвляюще. Но её из сознания тут же вытеснила другая. Более страшная. Более жуткая. Генри редко называл её полным именем. Очень редко. — Маргери звонила. Хочет взять крестников на выходные. Планирует пикник… Погода хорошая… — Хорошо. Мы тоже можем выбраться куда-нибудь. Я бы с большим удовольствием погулял по городу и поел какой-нибудь гадости вне дома. — Конечно. Тем более, дома мама упадёт в обморок, если узнает… Сначала один нервный смешок. Затем другой, третий. Казалось, что Сильфия всего лишь подтрунивает над желанием супруга. Но лишь до того момента, пока не становилась видна прикушенная до слёз губа. То и дело вздрагивающие плечи. Мокрые дорожки от бегущих по щекам слёз. Это был не смех. Генри, быстро осмотревшись по сторонам, деликатно отвёл Сильфию в сторону, чтобы, если кто увидит её в таком состоянии, не вызывать у девушки лишнего смущения и не усугубить её состояния. Сильфии надо сбросить накопившееся напряжение. Слёзы — это не самый худший вариант. — Прости меня… Прости, пожалуйста… Прости… Она не знала, к кому конкретно обращается сейчас. Да и это уже было неважно. Адский коктейль из боли, стыда и чувства вины всё же взял верх, полностью лишая её возможности мыслить связно. Вцепившись в плечи супруга, Сильфия, дрожа всем телом от душивших её рыданий, прильнула к нему, как делала это всегда в те моменты, когда нуждалась в его помощи и поддержке. Все переживания, все те мысли, которые не давали ей спать ночами, призраки теней, прячущихся в углах её подсознания — всё вернулось разом, вонзаясь в её мозг тысячью раскалённых игл. И, кажется, среди них была лишь одна здравая мысль. Одна она с этим не справится. Нежно опустив руки ей на плечи, Генри прижал супругу к себе, мягко покачивая её из стороны в сторону. — Разве ты передо мной в чём-то виновата? — Прости… я должна была… но не сделала… не сказала… предала… я так тебя люблю… прости… Как она могла объяснить то, что не понимала сама? Как облечь в слова этот вихрь эмоций и при этом ненароком не обидеть супруга? Как рассказать, что её волнует, если она сама не находила этому названия? Сильфия не понимала. Но в одном была уверена абсолютно: если она и дальше продолжит бороться с этим в одиночку, то её супруг лишится жены, а дети останутся без матери. Ибо эти чувства, не найдя выхода, сведут её с ума. Вконец растерявшись, Генри обнял супругу крепче. Что бы с ней ни происходило, судя по всему, это было куда серьёзнее, чем просто усталость и нервное напряжение. — Сильфи, я тоже тебя люблю. И не вижу абсолютно никакой причины, чтобы ты так себя истязала. «Люблю»… Нет, конечно, это слово не исцелило вмиг её измученную душу. Ведь, как говорил Чедомир, душа не тело — от одной таблетки болеть не перестанет. Но так желанное и необходимое облегчение всё же принесло. Совсем небольшое: рыдания всё так же продолжали сотрясать её тело. Но Сильфия всё же нашла в себе силы посмотреть в глаза супруга. А потом коснуться губами его щеки. Один раз, второй, третий… Слёзы всё ещё текли, однако она не обращала на это внимания, оставляя короткие рваные поцелуи на лице Генри. На щеках, лбу, подбородке. Но избегая губ. Прошло почти пять лет, но она до сих пор не была уверена в том, имеет ли право целовать его так. Генри, мягко перехватив ладонями лицо Сильфии, оставил лёгкий поцелуй на губах. А потом скрывая тревогу за нежностью во взгляде, посмотрел в глаза ей. — Ты уверена, что в состоянии сегодня быть там? Вместо ответа Сильфия вновь прижалась к супругу, спрятав лицо у него на груди. Уверенность… такое, оказывается, нужное и важное чувство. Как… как фундамент. Убери его — и всё здание тут же посыпется, словно бы карточный домик… Сейчас она была уверена лишь в одном. Но Генри не об этом спрашивал. Мало-помалу рыдания утихли. То ли потому, что присутствие рядом Генри всё же подействовало, то ли у неё уже банально кончились силы — Сильфия не могла сказать точно. А ещё почему-то вспомнился Параклет. Его мягкий взгляд, понимающая улыбка. И тот их разговор в Риме… Ну конечно! — Генри, — Сильфия даже не узнала на первых секундах свой голос: до того он стал хриплым. — Пожалуйста… Когда всё закончится, мне… мне нужно в церковь… Просьба супруги, конечно же, удивила Генри. Маги не очень-то и верующие. Айнцберны, которые годами были гонимы Церковью, тем более. Но… — Всё, что пожелаешь. — Спасибо… Это важно… Конечно, можно было бы попытаться выкроить время на торжестве и поговорить с самим Параклетом. Ну, или позвонить ему после — его номер, как и телефон Энджел, у Сильфии был. А лучше всего, конечно, было бы попросить помощи у Чедомира. Но будет ли удобный момент во всей этой суматохе? И сможет ли их дорогой целитель, направлявший на поддержку души Ним все эти годы не только всю энергию, что у него была, но и часть своих жизненных сил, в состоянии сотворить хотя бы простое заклинание его школы? Наверняка Сильфия не знала. Да и к тому же… Ей хотелось выговориться человеку, который не был замешан в том ужасе, что произошёл с её семьёй. Да, тут же вставал вопрос о том, что в таком случае она не сможет рассказать всё именно так, как было на самом деле, многое придётся опустить или завуалировать… Но именно поэтому был выбран священник, а не психолог. Он выслушает. И не станет задавать слишком много вопросов. — Спасибо, — шмыгнув носом, Сильфия ещё раз обняла супруга, а затем отстранилась, поправив ворот его рубашки. — Мне это действительно нужно. Генри, ничего не сказав, просто перехватил руку супруги и мягко поцеловал в ладонь. Если Сильфия говорит, что ей это нужно, то так и есть. — Пойдём, гости начинают прибывать. — Да, конечно. Дай мне пару минут. Наскоро вытерев лицо ладонью, Сильфия достала из маленького жёлтого клатча с жемчужиной на замочке — подарка Генри в честь первого сданного экзамена — золотистую пудреницу и несколько раз провела пуховкой по лицу. Конечно, все следы её срыва скрыть не удалось, но всё же так было значительно лучше, чем вообще без ничего. Ни к чему пугать детей и заставлять родителей волноваться. Пусть думают, что она всего-то перенервничала из-за скорой защиты диплома. — Я готова, — застегнув клатч, Сильфия мягко улыбнулась ожидавшему её супругу. — И, Генри… спасибо тебе. Я не должна была так срываться, ты устал не меньше меня. Но просто… словом, ты у меня самый лучший муж на свете. — Сильфи, всё хорошо. Все мы люди. Но наши испытания были за пределами человеческой выносливости. Без следа это не прошло ни для кого из нас. Вздохнув, Сильфия кивнула. Генри был прав, тут и говорить было не о чем. Та бойня в Риме ранила их всех. И заживать эти раны будут ещё очень и очень долго, куда дольше, чем многие люди вообще смогли бы вообразить. Они ведь бессмертны. И время для них течёт иначе. Но самое главное, что они есть друг у друга. Все вместе, рядом с родными и близкими людьми. А когда тебя — вот как сейчас саму Сильфию — обнимает твой самый дорогой на свете человек, справиться можно с любыми проблемами. Ведь всегда есть, кому подать тебе руку. — Я тут совсем забыла, — слегка сжав ладонь Генри в своей, девушка улыбнулась: открыто, светло, искренне, совсем как раньше. — Через две недели детский сад на месяц закрывается, и Маргери с Антаресом хотели взять близнецов к себе за город. А у меня как раз пройдёт защита диплома. Как тебе идея провести это время вдвоём? — Ты же знаешь, что я всегда рад быть рядом с тобой. Как можно чаще и дольше. — Отлично. Вечером мама с папой хотели отвезти самых маленьких членов семьи и гостей в парк аттракционов. Оттуда, думаю, их как раз заберёт Маргери на выходные. А мы выспимся. Улыбка всё ярче и ярче расцветала на лице молодой чародейки — словно бы бутон распускался, превращаясь в прекрасную розу, стирая все следы усталости и слёз. Нет, конечно, страх и чувство вины, подтачивающие душу Сильфии, никуда не делись. И напомнят о себе ещё не раз и не два. Но на сегодня она справилась. Эта битва за ней. И, пока Генри с такой любовью на неё смотрит, пока так нежно держит её за руку — она будет бороться. Лишь бы он был рядом. Генри, не выпуская руку супруги, сошёл с лестницы в холл. В саду уже становилось шумно, а их промедление грозило показаться неприличным. — У нас впереди насыщенный день. Есть риск уснуть гораздо раньше. Хихикнув, Сильфия изящным движением головы отбросила за спину упавшие на плечи локоны. И снова её супруг попал в самую точку. — Ничего: если мы уснём в парке, нас будет кому привезти домой. А если уснём до поездки в парк, то нас никто туда и не повезёт… Какая машинка… От своей матери Сильфия унаследовала не только красоту и мягкий нрав, но и любовь к автомобилям. И не оценить появившуюся на подъездной дорожке Хонду Абрасаксов просто не могла. Модель Акура, старт продаж которой состоялся всего месяц назад, глубокого серовато-коричневого металлического цвета, она полностью оправдывала своё название: точность, плавность, выверенность и изящество слились воедино, образуя собой этот шедевр автомобильного искусства. А плавность хода и вовсе поражала воображение: дорожка, ведущая к замку, была отсыпана мраморной крошкой, но, несмотря на это, автомобиль двигался совершенно бесшумно, будто бы не касался шинами земли, а летел по воздуху. Потрясающе. И как нельзя более подходяще хозяину сего автомобиля. Понятно, почему Энджел так настаивала на покупке именно этой модели. Представить Параклета за рулём чего-то иного, более классического и привычного, было практически невозможно. Но на этом сюрпризы не закончились. Первым из машины, которую, дабы не помешать проехать остальным, припарковали в углу, вышел вовсе не Параклет, а Карна. Индиец, одетый в роскошный костюм глубокого синего цвета, состоящий из узких брюк и удлинённого пиджака, по низу рукавов, вороту и плечам расшитого золотом, поправил переброшенный через правое плечо шарф того же цвета, что и костюм, повернулся к хозяевам замка и почтительно склонил голову в приветствии. А после открыл заднюю дверцу, помогая выйти из машины своей спутнице. — Какая красивая… В ответ на восторженный шёпот стоявшей рядом с Генри дочки Сильфия мягко улыбнулась. Лелианну дочь Энджел и Параклета — приёмную, но, глядя, с какой теплотой и любовью относятся к ней родители, произносить это слово было даже как-то стыдно, — они видели последний раз два года назад, когда Дженет и Тамлен были совсем ещё малышами. И за это время она превратилась из милой девочки-подростка в прекрасную девушку. Невысокая, стройная и грациозная, с потрясающе гладкой молочно-белой кожей, нежными округлыми чертами лица, ещё по-детски пухлыми щёчками, полными розовыми губами, водопадом крупных локонов насыщенного шоколадного оттенка, спускающихся вниз до талии, и огромными глазами небесно-голубого цвета, она была из тех девушек, которых, единожды увидев, забыть было уже невозможно. А выбранный наряд лишь усиливал это впечатление. На Лелианне был традиционный индийский наряд — лехенга-чоли, состоящий из короткого открывающего живот топа с полупрозрачными короткими рукавами и длинной — до пят — юбки-колокола. Из нежно-розовой парчи, расшитый замысловатыми золотыми и серебряными узорами, лёгкий и элегантный — лучшего наряда, чтобы подчеркнуть юность и невинность, было и не придумать. Шею красавицы обнимало широкое колье из золота и крупных жемчужин, на обеих запястьях красовались браслеты, составлявшие с колье единый комплект, а голову украшала жемчужная тика. Ступив на дорожку, Лилли благодарно улыбнулась Карне и тут же застенчиво опустила взгляд, когда губы индийца целомудренно, почти невесомо, но в то же время невероятно нежно коснулись её ладони. — Благодарю, мой махарадж. Голубые глаза Карны в ответ засияли ярче всех драгоценных камней мира. В этой семье, рядом с Лилли он наконец-то узнал, что значит быть счастливым. И ему невероятно нравилось это ощущение. — Я всегда рядом, моя махарани. Параклет, покинувший салон автомобиля, демонстративно закатил глаза, прежде чем приветливо улыбнуться встречающим. Мужчина не изменял себе. Чёрный костюм в викторианском стиле, с тёмно-бордовой вышивкой. Вместо галстука воротник-стойку подпирает кремовый платок. Длинные, идеально прямые волосы, просто распущены и свободно спускаются до пояса. На самом деле, Параклету теперь многое нельзя. Церковь, показавшая в минувшем кризисе свою слабость, претерпела многие изменения. Но, будучи консервативным сообществом, держалось за традиции. Параклету, которого из-за нехватки кадров или неблагонадёжности оставшихся кандидатов, пришлось за эти годы стремительно взлететь вверх по карьерной лестнице. Теперь он не серый кардинал. Теперь он буквально кардинал. Кардинал-великий пенитенциарий. Двумя годами ранее ему уже выпал долг исповедовать Папу. И, возможно, когда-то он сделает шаги, что остались на пути к папскому престолу. А, возможно, когда-то сам окажется перед лицом Апостольской пенитенциарии. Было бы за что осудить. Брак, ребёнок. Формально, это всё до сих пор под запретом. — Адское изобретенье. Не удивлюсь я, если их Ваал придумала. Энджел собравшиеся раньше увидели, чем услышали. Супруга Параклета, добровольно отказавшаяся от крыльев и должности командира первого легиона архангела Михаила, бессмертие не потеряла и демоном вновь не обратилась. Как и Лелианна, она была теперь где-то посередине, между небом и землёй. И, ведомая естественным природным любопытством, начала экспериментировать со своими возможностями, первым же делом отрегулировав свой болевой порог до уровня обычного человека. Очень скоро молодой женщине представилась возможность убедиться в том, что грипп — это не когда ты вся такая красивая лежишь в постели, закутанная в тёплый плед, пьёшь чай с лимоном и смотришь фильмы, а, держась за стеночку, пару раз в день ходишь в ванную комнату, в остальное время гадая, что из того, что помнишь, является реальностью, а что — сном или вызванным высокой температурой бредом. А ломать руку — это не короткая вспышка боли точно от вошедшей в тело иголки, а реально сильная боль. И куча сопутствующих неудобств. Плюс ко всему, её начало укачивать в транспорте. Сначала лишь в автобусах и совсем незначительно, однако в последние две недели это распространилось и на автомобили. При этом мятные конфеты, которые посоветовала ей дочь, помогать, к сожалению, перестали. По пути к замку Энджел съела три упаковки. И хоть бы что. Однако Энджел ни о чём не жалела. И, если бы её вновь поставили перед тем же самым выбором, решения своего не изменила. Да, она потеряла многое. Но получила куда как больше. Любящего и любимого супруга. Дочь. Семью — настоящую, крепкую, ту самую тихую гавань, о которой она всегда мечтала. И не променяла бы сии дары судьбы ни на что. Ничто — ни на Небесах, ни в Аду, — не стоило ни одной улыбки Параклета. Её законного супруга. Глубоко вдохнув свежий горный воздух, Энджел повернулась и взглянула в зеркало. Она выбрала синий цвет как наиболее удачно подчёркивающий её внешность и при этом не спорящий с нею — длинное атласное платье с широкой юбкой со шлейфом, закрытым верхом, расшитым маленькими блестящими тёмно-синими гирляндами из листьев, и полупрозрачными рукавами до локтей действительно очень шло ей. И — увы! — предательски подчёркивало зеленоватый цвет лица. Что ж, хотя бы причёска не растрепалась — длинные пламенно-алые волосы, собранные в низкий хвост, украшенный на затылке объёмной заколкой в виде переплетающихся ветвей и листьев из серебра и бриллиантов, лежали волосок к волоску. Поправив несколько локонов, выпущенных с правой стороны, дабы придать причёске нежности, Энджел на мгновение прикрыла глаза, коснувшись рукой мочки уха с маленькой бриллиантовой серьгой-гвоздиком. Хорошо всё же, что перед поездкой она не ела. Однако выходить всё же было боязно. Филипп, глядя на то, как Параклет помог выйти Энджел из автомобиля, мягко улыбнулся гостям. — Кажется, путь был слишком тяжёл, чтобы теперь беспощадно отправлять вас занимать своё место в саду. Улыбнувшись в ответ, Энджел, сделав вид, будто окидывает ногой шлейф платья, от души пнула автомобиль по колесу. И тут же, вздрогнув, прикрыла рот рукой — желудок явно выразил свой протест столь резким движениям. — Природа здесь сказке подобна, — несколько раз глубоко вдохнув, произнесла молодая женщина. — Очарована я. Стоило бы пешком сюда идти, дабы иметь возможность ею в полной мере насладиться. Лилли, взяв Карну под руку, тихо хихикнула, подмигнув отцу. — Ага, мам. От самого дома. Может, к следующему лету и пришли бы. Зато столько времени на любованье видами… Филипп, бросив короткий взгляд на Лили, отзеркалил улыбку. — Глядишь, к свадьбе Ири успели бы. Слегка сжав руку Генри, Сильфия подошла к отцу и приветливо улыбнулась. Она прекрасно понимала состояние Энджел и очень ей сочувствовала. Как, собственно, и любая женщина, которая оказывалась в подобной ситуации. Было время, когда она сама не то что на машине поехать — с лестницы спуститься не могла. Благо, неудобства были временными и быстро забывались, стоило только вдохнуть тот чудесный молочный запах. — Я могу помочь, — медленно, будто бы говоря с ребёнком, произнесла блондинка. — Пойдём со мной, я заварю специальный чай. Мне давала его мама. Тошноту снимает буквально за пару глотков. Генри и Филипп удивлённо переглянулись. Два гениальных врача очень медленно доходили до мысли, что ангел легиона вместе с этим является женщиной. С сомнением взглянув на ступени лестницы, Энджел тяжело вздохнула. Всего десять — но в её состоянии и в выбранной обуви это было равно восхождению на Эверест. И зачем, зачем она выбрала эти серебристые босоножки, больше похожие на орудие пытки, чем на нормальную обувь?.. Заметив сомнения знакомой, Сильфия мягко кивнула, протягивая той руку. И это ей пришлось испытать. Благо, на первом этаже были свободные гостевые спальни. Ибо, как довольно скоро выяснилось, лифт её организм переносить отказывался напрочь. — Идём. Кухня близко, внизу. И там уже всё убрали, так что запахов не будет. Генри, глядя на зеленоватое лицо Энджел, сочувственно вздохнул. — Может, лучше вынести чай сюда? Филипп, ехидно хмыкнув, авторитетно посмотрел на зятя. — Ты ничего не понимаешь, мальчик. Девочкам надо посплетничать. Ирисфиль, скромно держащаяся чуть позади отца, тихо хихикнула. Сильфия же, покачав головой, демонстративно закатила глаза, при этом даже не пытаясь спрятать наполненную нежностью улыбку. Мужчины, действительно, вечные дети. И это весьма и весьма мило. Энджел, всё же решившись, глубоко вдохнула и повернулась к супругу. Золотистые глаза полнились мольбой. — Проводишь нас ты? Эта дорога… то адское изобретенье автопрома нужно срочно поменять. Все кочки наши были. При этих словах молодой женщины Сильфия, чуть отвернувшись, тряхнула головой, пряча за каскадом серебристо-белых локонов улыбку. Дорога до замка стараниями рабочих была идеально ровной, хоть гонки устраивай. — Конечно, моя драгоценная донна. Параклет, придерживая супругу под локоть, помог ей подняться по ступеням. Немедля. В надежде, что она забудет про совершенно новенький автомобиль, на покупке которого сама же и настаивала. Параклет очень рисковал. Люди остаются людьми. В нынешних условиях, когда самые вакантные места стали ближе, борьба за места в иерархии стала ещё более беспощадной. — Как вступительные экзамены? Они ведь проходили на прошлой неделе, верно? Результаты уже известны? Рука Энджел, опирающаяся на согнутую в локте руку супруга, слегка дрогнула. В общем-то, в вопросе Сильфии, уверенно шагавшей по коридору замка чуть впереди них, не было ничего странного или неуместного: вступительные экзамены действительно прошли, а результаты вчера вечером уже были присланы на электронную почту. Что было невероятно удобно: с развитием технологий и в целом онлайн-обучения, не только узнать их можно было где угодно — при условии наличия телефона или ноутбука, — но, и, собственно, сдать сами экзамены, не отправляясь для этого за тридевять земель. Энджел долго готовилась: движимая стремлением защитить тех, кто оказался в ситуации, подобной случившейся с её матерью и ней самой, она мечтала поступить на юридический с самого детства. Стать адвокатом, иметь возможность помочь тем, кто сам не может постоять за себя… и наконец-то получить хоть какую-то независимость. Увы, жизнью в лице Ваал и церковников были внесены свои коррективы. Тогда — и сейчас. Ваал давно находилась там, где ей было самое место, и Энджел искренне наделась, что Небытие для неё станет квинтэссенцией самых ужасных мучений. Но Церковь — увы! — вместе с нею туда не отправилась. И, в отличии от Ассоциации, пусть и не без потерь, но сумела удержаться. Да, нельзя сказать, что авторитет Церкви был абсолютен, но, даже раздираемая противоречиями и внутренними проблемами, она умудрилась сохранить своё влияние. Которое, точно снежный ком, росло с каждым днём. И так уж случилось, что Энджел вновь оказалась едва ли не в самом эпицентре событий. Супруга кардинала-Великого пенитенциария. Это уже само по себе было нонсенсом, однако Параклету это позволили. И закрыли глаза на историю с удочерением Лелианны. Однако дозволение отнюдь не значило, что со всем этим смирились; Энджел, знавшая кухню Церкви изнутри, прекрасно это понимала. За ними — и особенно за ней — следили. Очень внимательно. А она и так олицетворяла собой полную противоположность той, что по церковным канонам считалась добродетельной женщиной. Шлюха, убийца, отринувшая путь к спасению, заключавшийся в смиренном служении. Да ещё и с мирской профессией, которая в принципе подвергает сомнению саму основу Церкви: ведь только Отец Небесный имеет право вершить высшую справедливость, помогать праведникам и карать грешников. Конечно, вряд ли её поступление на юридический могло считаться действительно серьёзным основанием для действий против Параклета. Но вот поводом — запросто. Церковники вообще любили всё то, что могло бы послужить их самооправданиям. И именно поэтому Энджел ничего не говорила об экзаменах своей семье. Поступать по-настоящему в таких условиях… всё равно, что выстрелить себе в ногу. Однако она не могла хотя бы не попробовать. Чисто для себя, чтобы знать, получится у неё это вообще или нет. И вчера она это узнала. А от вопроса, заданного Сильфией, всё равно уже никуда не деться. — Сто семьдесят четыре балла… Голос Энджел был непривычно тих и в обычных… обстоятельствах запросто мог потеряться в звуках их шагов по мраморному полу. Однако в числе достоинств как Сильфии, так и Параклета значился обострённый слух. — Ого! — открывшая двери малой кухни Сильфия посторонилась, пропуская супругов внутрь. — Прекрасный балл, поздравляю! Теперь ты можешь выбрать любой университет. Параклет, пропустив супругу вперёд, криво усмехнулся. — Осталось убедить её поступить. Энджел, как это ей свойственно, накрутила себе невесть что. Рассмеявшись, Сильфия достала из шкафчиков несколько наполненных высушенными цветами и травами стеклянных баночек и, попутно включив электрический чайник, принялась смешивать их содержимое в изящных белоснежных фарфоровых чашках, по ободку и низу украшенных гирляндами из розовых и лиловых роз. И в этом плане она прекрасно понимала Энджел. Принять подобное решение и в обычное-то время было сложно: всё же, кто бы там что ни говорил, от этого во многом зависела дальнейшая судьба человека. А уж в нынешнем состоянии её знакомой… Небеса, да когда она сама была в таком положении, не то что выбор университета — выбор наряда на день происходил так, словно бы от этого, по меньшей мере, зависела судьба мира. Благо, что терпеть подобное Параклету оставалось недолго. Всего-то восемь месяцев. Если, конечно, они в это дело не втянутся. — Не думаю я, что в обстоятельствах нынешних… Ой!.. Похоже, волнение, вызванное невинным для всех, кроме самой Энджел, вопросом про экзамены, её бедный желудок выдержать уже не смог. Зажав рот ладонью, молодая девушка развернулась и, чудом не запутавшись в подоле платья, выбежала из комнаты. Благо, по пути сюда она заметила приоткрытую дверь в ванную. Проводив подругу понимающим вздохом, Сильфия добавила в чашки мёда и, довольно кивнув, залила всё горячей водой. Комната тут же наполнилась приятным мягким ароматов, в котором улавливались нотки мелиссы, шиповника, клюквы, приправленные теплотой и сладостью мёда. — Ничего, — поставив чашки на стол, Сильфия ободряюще улыбнулась Параклету. — Потерпеть два-три месяца — и всё будет в порядке. Параклет молчал. Как-то долго и грустно. Тяжело вздохнув, он оправил упавшие на лицо волосы. — Для меня два-три месяца ничто. Но когда человек в страданиях, для него это растягивается в вечность. Чуть помедлив, Сильфия мягко коснулась руки мужчины своей. Без какого-либо подтекста и двойного смысла, который очень любят искать многие в подобных жестах. Просто выражая поддержку. — А когда страдает любимый человек, тебе ещё хуже, чем если бы эту боль испытывал ты сам, — на миг золотисто-медовые глаза подёрнулись пеленой грусти. — Понимаю. Очень хорошо понимаю. — Это временные трудности. На самом деле, в нынешнем положении Энджел, несколько опасные. Но, думаю, мы в силах всё разрешить без последствий. Сев рядом, Сильфия на некоторое время умолкла, собираясь с мыслями, параллельно при этом отстукивая ритм своей любимой баллады ногтем по столешнице. Не хотелось бы затрагивать эту тему, особенно в такой день. Но это был их мир. В котором предстояло жить их детям. И чем большей информацией будут они обладать, тем лучше смогут защитить. Как себя, так и всех, кто им дорог. — Влияние Церкви после… Рима возросло, — на мгновение голос чародейки дрогнул: несмотря на прошедшее время воспоминания были всё ещё свежи. — Не настолько, насколько им хотелось бы, но всё же. Ассоциация была практически разгромлена, что, несомненно, сыграло представителям духовенства на руку. Как и практически полное уничтожение клана Иггдмилленния. Однако в последнее время участились доклады о том, что Ассоциацию хотят поднять из руин. В Часовую Башню стекаются маги со всех концов света. Да, в большинстве своём представители только начинающих зарождаться семей. Но едва ли не каждый третий — обладатель либо редкого дара, либо уникального Тайного Знака. Параклет, услышав слова юной Айнцберн, бледно улыбнулся. Что ж, всё так. Однако, в большинстве своём, маги остаются магами. У не продержавшегося долго клана Иггдмилленния была цель и идея. Какое же копошение возможно в гнезде без цели и идеи? — Леди Айнцберн, а зачем действительно весомым фигурам объединяться? Разве Айнцберны до последних лет с кем-то объединялись? Или Иггдмилленния искали поддержки? Мне казалось, что это к ним приходили. Я понимаю, что, памятуя о прошлом Ассоциации, Вы полагаете, что вскоре магическое сообщество вновь поднимется на разрозненные семьи. И, стоит признать, что Вы, возможно правы. Эти возгласы про редкие таланты и Тайные Знаки, как Вы знаете, зачастую оберегаемые магами, ни что иное, как пускание пыли в глаза. Муравей это всего лишь муравей. Но гнездо — уже та сила, которую стоит учитывать. Да, скорее всего, это способ для более слабых облегчить свою жизнь или вовсе вопрос выживания. Нынешнее всегда строится на былом. А ещё это неплохой способ продвинуться по иерархии. Примерно то же самое сейчас происходит и в Церкви. С одной стороны, Параклет был очевидно прав. Идеи, озвученные им, были самыми первыми и, стоило признать, самыми логичными, какие только могли прийти в голову любому, хоть сколько-нибудь погружённому в мир магии. Но с другой… именно это было и обидно. Сильфия уже хотела было нахмуриться — интересно, до какой поры её будут принимать за малое дитя, озвучивающее новое для себя, но очевиднейшее для всех? Но, стоило только ей вспомнить Дженет и Тамлена, как алые губы изогнулись в нежной улыбке. — Леди Джекилл, пожалуйста. Да, в общем-то, всё так. Вот только я немного не об этом. Маги ведь неохотно делятся своими секретами. Даже те, кто состояли в Ассоциации, чтобы достичь чего-то действительно стоящего, нанимали учителей со стороны. Род Кириштарии насчитывает тысячелетнюю историю. Водиме — вторые после Айнцберн. Но даже он ничего не знал о Прикосновении Небес. О Третьей Магии. — А в этом есть что-то дурное? Стало бы вашему роду спокойнее, будь широко известно об этой особенности Айнцбернов? Лёгкий серебристый звук, похожий на перезвон первой весенней капели, наполнил комнату. Отсмеявшись, Сильфия покачала головой. — Вот уж нет. Меньше знают — крепче спят. Но за эти века Ассоциация, как ни крути, создала себе две репутации. Одну — в головах тех, кто в неё вхож, а другую — истинную. И вот как раз вторая может служить как уязвимостью, так и превосходным прикрытием. Что, как мне кажется, сейчас и происходит. — Почему Вы так считаете? Сильфия вновь помедлила с ответом, накручивая на палец локон серебристо-белых волос. Жест, перенятый ею у матери, и означающий то же самое, что и в исполнении Дельфиниум. Тревогу. — Вы ведь сами говорили, что в Церкви сейчас неспокойно. Каждый рвётся к власти любыми способами. Может, я и ошибаюсь, но вряд ли подобное способствует стабильности. — Конечно нет. Нас ждёт очередной раскол. Часть, к сожалению, большая, пытается устроить всё по примеру прошлой Церкви и в ней урвать себе местечко получше. Меньшая, но более качественная, считает, что пора делать так, как положено. Экзекуторы, Ассамблея Восьмого Таинства и иже с ними входят во вторую фракцию. И либо раскол будет явным, что разделит Церковь на две ветви, как-то уже случалось в истории. И это не самых худший расклад. Хуже, если одна из фракций перестанет существовать вовсе. А люди, стоит понимать, не идиоты. Согласитесь, сложно не заметить то, что произошло за тот год. Поёжившись, Сильфия неосознанно, в желании защиты, придвинулась ближе к Параклету. На миг ей показалось, что она вновь стоит на улицах обращённого в ледяной сад Рима, а её кожу нещадно холодит стылый северный ветер. Симфония боли матери, потерявшей своё дитя. — Ещё бы. Это не то же самое, что, к примеру, скрыть разрушенный порт в Фуюки. — И с тем были проблемы. А мистическое мышление, оно, что ни говори, у людей в подкорках. Сколько всего люди способны объяснить мистикой? Да, ложные вызовы повалят гигабайтами информации. Но тут случай, когда лучше перепроверить пустое, чем упустить полное. Не только существа этой грани бытия делят опустевшие места. В перенятом ею уже от отца жесте — он всегда делал так, когда хотел подчеркнуть во время разговора нечто важное — Сильфия воздела кверху указательный палец. — Вот! Именно к этому я и вела, когда упомянула Ассоциацию. Воображение — людей да и вообще — не та сила, которую стоит недооценивать. В Риме мы ведь столкнулись с Истинными Демонами. Истинными — но не единственными. Параклет мягко улыбнулся. Интуиция юную леди никогда, похоже, не подводила. — Госпожа… Джекилл. А кто по вашему такой Эдвард Хайд? Услышав это имя, Сильфия резко вздрогнула, обняв себя руками за плечи. С лица её вмиг сошли все краски; бледная кожа сделалась бескровной, даже взгляд тёплых золотисто-медовых глаз потускнел. Она знала, что бояться больше нечего. Знала, что Эдварда Хайда больше нет. Что он не навредит тем, кого она любила больше жизни. Но от этого не становилось легче. — В детстве я была очень впечатлительным ребёнком. Обстоятельства, конечно, тому немало способствовали, но всё же. Мне часто казалось, что в моей комнате кто-то есть. Под кроватью, в шкафу или в самом тёмном углу комнаты. Но мама и папа развеивали эти страхи, как делают все любящие родители. И уже потом, позже я узнала, что подобное имеет невероятную силу. Как страхи, так и желания людей. Именно так ведь появляются те, кого называют Воображаемыми Демонами. Взяв чашку в руки, мужчина коротко отпил содержимое и замер, будто оценивая вкус. — Да. Сила фантазии и воображения. Сила веры ведь и сильна так, как сильна вера адептов того или иного культа. А ещё сила зла. Которая попросту существует. По крайней мере, пока существует само человечество. Наши пороки, которым мы потакаем. И внутренние демоны, которых мы кормим. — Разрушители. Воплощенье грубой, животной силы, сравнимые в своей мощи с Властелинами. Ввергающие того, кто их сосудом служит, в разрушенья и убийства власть. Дарующие непревзойдённую силу — но отбирающие рассудок взамен. Аспекты гнева. О них ты речь ведёшь? Энджел стояла в дверях, с тревогой взирая на своего супруга. На лице её виднелись капельки воды, поблескивающие в свете проникающих через окно солнечных лучей точно бриллианты. Молодая женщина всё ещё была бледна, однако выглядела куда лучше, чем до этого. По крайней мере, нездоровая зелень почти полностью покинула её лицо. Параклет, отведя руку вперёд, полюбовался на игры света в янтарной жидкости. — Иногда я думаю, что странно что-то предпринимать сейчас. Итог закономерен и когда-нибудь человечество уничтожит само себя. Доктор Джекилл не проиграл бы зародившейся в своей душе тёмной стороне. Говорите что угодно. Врач — профессия благородная, но неблагодарная. Но что, если эта тёмная сторона обретает разум, осмысленность? Как это называют в психиатрии? Множественные личности? Тихо шелестя пышной юбкой, Энджел подошла к Сильфии и приобняла ту за плечи. Тёплый материнский жест. Дарующий заботу, ласку. И защиту. То, что — никто не смог бы это отрицать! — белокурой леди сейчас было необходимо. Ибо выглядела она… Энджел искренне старалась подобрать изящное определение, но на ум приходило лишь одно. «Краше в гроб кладут.» — На том Аспекты и играют, как ты знаешь. Желанье, гнев, гордыня, лень — всё это лишь пищею является для них. Вскормленные на людских эмоциях, они разум свой имеют, несомненно. Но искажённый — как и всё их существованье. — Человек, личность этого человека, проигрывает, когда начинает потакать внутреннему демону. Всё начинается с маленьких уступок. А потом невозможно остановиться. А потом невозможно понять, кто перед тобой. Или, бывают и такие случаи, что. Пододвинув чашку с травяным сбором к Энджел, Сильфия немного натянуто улыбнулась. Беседа принимала весьма… пугающий оборот. Ведь изначально она не планировала хоть как-то упоминать в этом как Генри, так и Эдварда. Хайд мёртв. И пусть таковым и останется. Не стоит его упоминать. Ни всуе, ни вообще как-либо. Однако вряд ли Параклет имел своей целью её напугать. Вероятно, он просто взял этот случай для примера, как наиболее близкий им. А, следовательно, и более понятный для постижения сути Воображаемых Демонов. Ведь легче всего осознать то, с чем ты сам хоть как-то имел дело. — А знаете, что самое интересное? Большинство тех, кто приходит в Ассоциацию — с Юга. — Хм, действительно интересно. Юг, как и Восток, прочно держится за свои верования и традиции. Западники для них безродные безбожники. Наверное, в чём-то они и правы. Отпив несколько глотков травяного сбора, Энджел прикрыла глаза и блаженно улыбнулась; на бледных щеках проступил, пусть и неяркий, но всё же румянец. Сильфия была права: стало значительно легче. Надо будет не забыть потом спросить рецепт этого чудо-отвара. — М-м-м… Теперь же клявшие веками Запад сами попасть рвутся туда. Конечно, можно было б поговорку про колодец применить, но что-то подсказывает мне, что ни к месту она будет. — То был чужой колодец, место у которого порядком опустело. Постучав ногтем по столу, Сильфия тяжело вздохнула. У неё было два объяснения происходящему. И, если быть честной, ни одно из них ей не нравилось. Хотя, к подобному развитию событий, в общем-то, стоило привыкнуть. Таков был мир магов. — Выходит, — подытожила девушка, — что либо мы имеем дело с… миграцией Воображаемых Демонов, решивших затаиться и переждать до тех пор, пока не разрешится ситуация в Церкви, либо… — Либо это всё ж обычные маги, — изящно обогнув стол, Энджел, не выпуская из рук чашку, встала рядом с Параклетом. — Но с тем столкнувшиеся, что их изменить заставило привычкам вековым. — Или, — мужчина слегка прищурился, — просто маги, которые проиграли в войне за власть у себя и просто захватывают пока никем не занятые ниши. Улыбнувшись — пусть и вышло это слегка натянуто, — Энджел мягко коснулась свободной рукой щеки супруга. — Твой вариант нравится мне куда как наших больше. — Мне тоже. Собственно, я пока так и не могу понять, почему вы сразу подумали о самом плохом. Рассмеявшись, Сильфия пожала плечами. Невинный вопрос Параклета прекрасно разрядил обстановку. Напряжение, повисшее было в воздухе, развеялось точно подхваченный лёгким ветерком туман. А вновь заглянувший в окно солнечный луч лишь усилил ощущение покоя. Да, может, когда-то они вернутся к этому разговору. Расширенным составом. Может, у них будет куда больше теорий по поводу происходящего и куда меньше времени. Но не сегодня. Сегодня у них праздник. — Сильфи, — допив отвар, Энджел с сожалением посмотрела на опустевшую чашку. — Пожалуйста, рецепт сего чуда для меня перед отъездом запиши, будь любезна. Боюсь, без него обратная дорога препятствием непреодолимым станет для меня. Лукаво улыбнувшись, Сильфия поднялась со своего стула, кивнув появившемуся в дверях Чедомиру. — Конечно. Однако, думаю, что принимать отвар тебе понадобится куда как чаще. Как минимум, каждое утро в течении следующих двух-трёх месяцев. А сейчас извините, я отойду на пару минут. Однако Энджел уже не слышала слов подруги. Даже не заметила, как та вышла из комнаты. Молодая женщина замерла, словно прекрасная статуя, сопоставляя слова Сильфии с собственными чувствами и ощущениями. Неужели?.. Нет, нет, такого не может быть! Глупо даже надеяться! После того случая, после доноса Айлин она навеки лишилась подобной возможности. Она не может забеременнеть, ей всё вырезали, удалили, вырвали. Не оставили ничего — это бы лишь помешало её мучителям в их планах на неё. Она даже не бесплодна — стерильна. В её теле не может зародиться новая жизнь. «Но ведь после Вознесенья раны исцеляются все, что на земле получены были.» Мотнув головой — было слишком больно даже думать о подобной возможности! — Энджел осторожно, даже как-то робко прижала ладони к животу. Плоскому — впрочем, даже если всё так и есть, на таком сроке ещё нет никаких изменений. Однако тепло, едва ощутимо коснувшееся её ладоней, молодая девушка всё же почувствовала. Может ли быть?.. — Тошнота… — полные губы красавицы медленно зашевелились, облекая в слова её мысли. — Кошмары… Недосып… Смены настроения… и задержка… Параклет, оторвавшись от чашки, внимательно посмотрел на неё. На его лице медленно, словно зимний рассвет, расцветало недоумение. — Ты что? Только что поняла? Только вот сейчас? Энджел, чувствуя, как от свалившейся на неё информации начинает медленно кружиться голова, повернулась к супругу. На прекрасном лице царила самая что ни на есть искренняя растерянность, а руки, всё ещё лежавшие на животе, чуть подрагивали от неуклонно начинавшего охватывать её волнения. — Думала, что из-за стресса… Экзамены ведь… Знаешь ты… — Ага, да, вот такие стрессы мне знакомы. И не очень-то они похожи на твоё состояние. — Но ведь… ничем почти не отличается от стресса… Жизнь нашу спокойной не назвать… А задержка… случалось то и раньше… В глазах как-то странно щипало. А лицо супруга, сидевшего буквально в двух шагах от неё, вдруг сделалось нечётким, расплылось, будто бы она смотрела на него через окно во время сильного дождя. Энджел помотала головой, но лучше не стало. И лишь когда на руки ей упало несколько блестящих капель, молодая женщина поняла. Оказывается, она даже не заметила, что плачет… Параклет, отставив чашку, поднялся на ноги и подошёл к супруге. Мягко обхватив её руки своими, Параклет растёр похолодевшие от шока пальцы. — После всего теперь так трудно поверить в хорошее. Я понимаю. Порывисто прижавшись к нему, Энджел прикрыла глаза и тихо выдохнула, чувствуя, как её обволакивает такое родное тепло. Наверное, Параклет действительно прав — после всего, что им пришлось пережить, сознание в попытках хоть как-то себя сберечь, начало отрицать саму возможность счастливого исхода. Однако же… Вот оно. Их ребёнок. Их общий ребёнок. Самое настоящее чудо. — А когда понял ты? — Недели две назад. Помнишь, я принёс дыню? Энджел медленно кивнула, чувствуя, как её лицо заливает румянец стыда. В тот день она готовилась к экзамену по праву, причём пыталась сделать так, чтобы об этом никто из домашних не догадался. Судя по тому, что известие о поступлении никого не удивило, получалось у неё это плохо. — Да… помню. — Я по пути помял уголок. А так как побитая шкурка быстро обсеменяется всякими микробами и грибками, я срезал этот край и выкинул в мусорку. Ну и что должен подумать мужчина, когда его супруга плачет навзрыд над мусоркой, давясь словами: «Хочу мятую»? Чувствуя, как от смущения пылают уже не только её щёки, но и уши, молодая женщина уткнулась в грудь супруга и тихо, слегка нервно, но всё же рассмеялась. Напряжение мало-помалу начало уходить. Подумать только, а ведь у неё этот момент совершенно выпал из памяти. — А я не придала тому значенья даже, честно. Коротко рассмеявшись, мужчина мягко погладил супругу по голове. — Да, на фоне остального это действительно невинное происшествие. Есть мороженое вприкуску с кусочком помидора, конечно, нонсенс, но лучше, чем есть мороженое с томатным соусом. О, или тот случай, когда ты попросила у соседки понюхать её шпица. Не отстраняясь, Энджел подняла голову и, недоверчиво прищурившись, взглянула на супруга. — А вот сейчас шутишь ты. Мы с нею за день до отъезда общались. Была она благожелательна ко мне и как на сумасшедшую и не смотрела вовсе. — Думаю, что это потому, что врач-гинеколог и не такое повидала в своей практике. Ещё раз одарив супруга недоверчивым взглядом, Энджел расстегнула замочек маленького овального клатча, расшитого серебристыми пайетками, и, достав телефон, начала что-то искать с таким усердием и сосредоточением, точно от этих её действий зависела судьба всего мира. По меньшей мере, одного. — Тогда ошиблась я… И быть того не может… — Чего именно? Что тебе нравится запах собачьего шампуня? Найдя в почте нужное сообщение — и в очередной раз клятвенно пообещав себе привести всё в порядок и удалить ненужное, — Энджел, никак не отреагировав на вопрос супруга, уставилась в экран. Да нет, не показалось. — Сто семьдесят четыре балла, — для верности чуть ущипнув себя за плечо, молодая женщина наконец удовлетворённо кивнула. — Точно. И печать вот… В золотистых глазах Параклета, всё ещё сияющих от счастья, всколыхнулось недоумение. — Энджи, вот теперь ты начинаешь меня пугать. Убрав телефон обратно в клатч, молодая женщина мягко улыбнулась супругу. Вот уж действительно, мужчины с Марса, а женщины с Венеры. — То есть, желанье понюхать собачку из ряда вон событьем не стало для тебя, — в голосе Энджел с каждой минутой всё яснее слышались нотки игривости, означающие повышение её настроения. — Но то, что проверить я решила, действительно ль уведомление об экзаменов успешной сдаче мне пришло, вызвало у тебя удивленье? — Вообще-то, я видел итоговый бланк. И если бы тебе что-то привиделось, я тебе сказал бы. Лимонно-жёлтые глаза красавицы округлились в изумлении. — Как видел??? — Энджи, ты же день, и, что важно, ночь, проверяла сообщения. Думаешь сложно не заметить, когда раз в час тебе в лицо бьёт свет монитора? С самым разнесчастным выражением лица, которое вообще могло быть у человека в таких обстоятельствах, молодая женщина вздохнула. — Но я ведь… Казалось мне, что я лишь тогда всё проверяла, когда уж точно никто не мог того заметить… — Да, ночь для того наилучшее время. Правда, когда под боком никто не сопит. Коротко рассмеявшись, Энджел хотела что-то ответить, однако вдруг замерла. В глазах, буквально секунду назад лучившихся счастьем, вновь всколыхнулся страх, а ладонь легла на живот. Только теперь жест был не мягким, не успокаивающим. Она будто бы защищала, закрывала его от пока ещё не видимой никому угрозы. — Параклет… Церковь ведь… Тени, которые до того даже не прятались по углам, заплясали по светлым стенам, заполняя собой всё пространство вокруг. Рваные хлопья тьмы посыпались с потолка, подобные вороньим перьям. — А это не их дело. А посчитают что их… что ж. Параклет понимал, что некоторые живут так, будто на тот свет не собираются. Он, как демон и бывший ангел считал, что лучше убить одного виновного, чем этот человек убьёт одного невиновного. Но порой и убивать никого не надо было. Люди сами роют себе могилу. И вечно запаздывающая высшая справедливость может значительно уступить перед законом человеческим. Долго же придётся кое-кому отмываться от внебрачных связей. И далеко даже не с четырнадцатилетками. Услышав в коридоре пока ещё слабый, но явно приближающийся стук каблучков, Энджел мягко взяла руку Параклета, прижимая его ладонь к своей груди. Даже её подобные проявления силы супруга как восхищали, так и волновали. А уж Сильфии и вовсе видеть это ни к чему. Девушка и так на взводе. — Всё в порядке, любовь моя. Я здесь, с тобою. — Я знаю. И сделаю всё, чтобы это осталось неизменным. Улыбнувшись, Энджел приобняла супруга за плечи, оставляя на его щеке нежный поцелуй. В общем-то, слова, произнесённые Параклетом, и не требовались — Энджел прекрасно знала, что ради их любви, ради их семьи он сделает всё. Истинность и сила его чувств — то, в чём она была безраздельно уверена. И тем слаще было это чувство, что ей было известно — её супруг чувствует в её отношении то же самое. Тем временем шаги замерли возле предусмотрительно прикрытой двери. А спустя мгновение раздался тихий стук. Не бесцеремонный и настойчивый, а деликатный, но предупреждающий, что они уже не одни. — Это Ваш родной дом, леди Джекилл. Вы вольны входить куда угодно… если это не гостевая спальня. Приоткрыв дверь, Сильфия смущённо улыбнулась, что, в свою очередь, вызвало ответную улыбку уже у Энджел. Неудивительно: нежная блондинка с румянцем на щеках выглядела до безобразия мило. Точно принявший форму человека солнечный лучик. — Водиме уже прибыли. Параклет, отступив от Энджел на приличное публичное расстояние, кивнул. — Удивительно, что мы не пропустили всю церемонию и вынос торта. Но, правда, мы слишком задержались. Увидев, какой вселенской тоской при упоминании торта наполнились глаза Энджел, Сильфия не смогла сдержать смех. Очень похожие глазки были у Фоу, когда тот, выпрашивая что-нибудь вкусненькое, изображал из себя самого голодного в мире котика. — Ну что вы, мама бы этого не допустила. Там как раз идут последние приготовления. К тому же, Кухулин звонил папе. Они будут минут через десять — там что-то случилось на заправке при выезде из города, потому он задерживается. Правда, я не поняла, случилось ли по независящим от Кухулина обстоятельствам или непосредственно из-за него… — Какая машинка… Прервавшись, Сильфия хохотнула, бросив многозначительный взгляд на Параклета. Собственно, этого и следовало ожидать: едва увидев припаркованный кабриолет Феррари Калифорния ягодно-алого цвета, Энджел думать забыла о торте и всём, что с ним связано. Покачав головой, блондинка сделала в уме пометку подать подруге идею собирать коллекцию игрушечных автомобилей. Для бюджета семьи и нервных клеток Параклета это будет куда безопаснее. И вполне может статься, что пригодится в будущем. Дженет, Тамлен и Ирисфиль уже успели окружить едва выбравшуюся из машины Шарлотту. Впрочем, девочке, похоже, это нисколько не мешало: оживлённо жестикулируя, она с упоением делилась с друзьями последними новостями. Дочь Офелии была удивительно похожа на мать во всём: начиная от внешности и заканчивая мельчайшими движениями. Те же чистые небесно-голубые глаза, та же светлая персиковая кожа, тронутая лёгким загаром, те же гладкие каштановые волосы, собранные сейчас в пучок и украшенные ободком из серебристого бисера и жемчуга. Одетая в белоснежное пышное блестящее платье, по верху и небольшим рукавам-бабочкам отделанное бирюзовым кружевом, и верхней юбкой из бирюзового шифона, девочка держалась в нём так легко и непринуждённо, словно бы на ней был самый удобный в мире костюм. Вот в ответ на реплику Тамлена Лотти рассмеялась — и тут Сильфия поняла, что ошиблась. Не всё в девочке было от матери. Улыбалась она точно так же, как и её отец. Но не Сигурд. Что ж, учитывая некоторые обстоятельства, это было и к лучшему. Офелия, у которой, судя по всему, произошла небольшая заминка с обувью, выпрямилась и, приветственно улыбнулась встречающим. Послав подруге ответную улыбку, Сильфия вновь отметила про себя, как изменилась та со времён Рима. И раньше бывшая одной из первых красавиц магического мира, теперь она, казалось, могла посоперничать даже с гомункулами. Чуть поправилась после родов — но ей это даже шло, придавая фигуре соблазнительных округлостей. Чистую кожу цвета слоновой кости удачно подчёркивало длинное платье нежного сиреневого цвета, которое от плеч и до талии было заткано аппликацией из лиловых атласных цветов. От пояса она расходилась на две части и плавно перетекала назад, сходясь клином уже в районе икр. Шифоновый шлейф придавал дополнительную лёгкость, а в кокетливом разрезе была видна левая нога, обутая в изящные кремовые босоножки. Каштановые волосы заметно отрасли и, завитые в локоны и уложенные на одну сторону, спускались вниз до середины бёдер. В ушах покачивались длинные серьги-подвески из золота, белых и лиловых бриллиантов, голубые глаза — даже небо в самый погожий день не обладало такой яркостью — были удачно подчёркнуты лёгким макияжем, а запястье левой руки обнимают золотые ювелирные часы на тонком плетёном браслете. Той робости и нерешительности, что отличала Офелию при их первом знакомстве, теперь не было и в помине. Перед ними была уверенная в себе молодая женщина: яркая, красивая и буквально лучащаяся счастьем. Золотоволосый геомаг в светло-коричневом костюме-тройке стоял рядом с Офелией, готовый в любой момент её подстраховать. Его волосы, как и у Параклета, свободно стекали вдоль спины. Ну или взлетали от порывов ветра. Золотая грива внезапно оказалась легче, чем рыжие волосы демона. Кажется, лорд Водиме уже косился на запястье, где нередко про запас держал резинку для волос. Очередной порыв ветра направил лёгкие пряди Кириштарии прямо в лицо Офелии. Запоздало попытавшись закрыться руками, молодая женщина, несколько раз чихнув, рассмеялась. Нет, конечно, ей нравились волосы супруга. Но не когда они лезли ей в нос. Сокрушенно вздохнув, Водиме наскоро собрал низкий хвост. Практично, но с его уровнем мастерства несколько дискомфортно. — Прости, я понимаю, что на таких мероприятиях удобно должно быть всем. — Подожди минуту. Изящные женские пальцы коснулись его волос, слегка выпуская несколько прядей и ослабляя натяжение резинки. А затем, скользнув за ворот рубашки, нежно огладили кожу. — Так лучше? — Значительно. Но уже сильно-сильно жду вечера, чтобы избавиться от резинки. Небесно-голубые глаза Офелии лукаво блеснули, а розовые губы изогнулись в улыбке. — Думаю, ты сможешь сделать это сразу после официальной части. Но вечером этот процесс пройдёт куда как приятнее. — Главное, чтобы к вечеру голова на плечах осталась. Всё остальное можно исправить. — Папа, папа! Смотри, что мне Тамлен подарил! Шарлотта, буквально лучащаяся восторгом, настолько быстро, насколько позволяло ей пышное платье, подошла к отцу, демонстрируя лежащее в футляре из синего бархата перо для письма. Невероятно изящное и утончённое, с ручкой из бело-голубого опала, бриллиантовым резным наконечником и скрепляющим их авантюриновым отсеком для чернил с круглым сапфировым навершием. Прекрасный подарок. Значение которого возрастало в разы, учитывая то, что перо было отнюдь не куплено. А создано. Сын Сильфии и Генри, в отличии от своей сестры, не обладал талантом ни к одному из видов элементальной магии. Но магом драгоценных камней уже в свои четыре года был просто превосходным. — Очень красиво. Даже жаль пользоваться такой красотой. — Тамлен такой молодец! Ладно, я пойду положу перо к себе в сумочку. Прижав к себе футляр, девочка, едва ли не подпрыгивая от переполнявших её эмоций, направилась к их машине. Проводив дочь взглядом, Офелия мягко улыбнулась, чуть сжимая руку Кириштарии. — Она тебя обожает. Подарив супруге ответное поглаживание большим пальцем по ладони, Кириштария улыбнулся. — А я её. Приятно, когда чувства взаимны. — Да… это точно. На миг на безупречное лицо Офелии вновь легла тень. Та самая, что, казалось, была неотделима от неё с того самого момента, Как Кириштария впервые познакомился с кузиной. Та самая, что, точно маска, скрывала её истинные эмоции во время обучения в Ассоциации и при подготовке к эксперименту в Халдее. Та, что не сходила с её лица в первые несколько месяцев после того, как он вернулся из Рима. Которая, казалось, навсегда растворилась в тот день, когда родилась Шарлотта… Качнув головой, Офелия мягко улыбнулась, поправив зацепившуюся за прядь волос серёжку. Лицо её вновь приняло столь привычное уже выражение умиротворённого спокойствия, а в следующее мгновение молодая женщина зажмурилась и, прикрыв ладонью рот, чихнула — озорной солнечный лучик, выглянувший из-за так похожего на сахарную вату облака, попал прямо ей в глаза. Невероятно милый момент — даже жаль, что поблизости не оказалось фотоаппарата. Всё вновь стало таким, как было все эти годы. Только это не отменяло того момента, что тень всё же была. Кириштария, лучезарно улыбаясь, перехватив Офелию удобнее за руку, неспешно, дабы за ним успевала миниатюрная женщина, пошёл к встречающим. Не стоит заострять на этом внимания. Быстрее забудется. По крайней мере, он очень на это надеялся. — Прошу прощения за задержку. Но, кажется, что мы всё же не последние. Сильфия шагнула вперёд, радушно улыбаясь друзьям. Ей с детства приходилось брать на себя роль хозяйки дома, заменяя мать, однако всякий раз она волновалась так, словно это было впервые, причём неважно, кто был перед нею. Вот и сейчас её колени, скрытые длинной юбкой, дрожали так, будто на улице было не лето, а самая суровая из возможных зим. Что ни говори, а до выдержки и изящества матери ей в этом плане ещё очень и очень далеко. — Добро пожаловать. Не беспокойтесь, вы не опоздали, — девушка сопроводила свои слова лёгким кивком, искренне надеясь, что прозвучало не слишком претенциозно. — До церемонии достаточно времени. Да и у Кухулина произошла… заминка. — Надеюсь, что ничего критического и ему не нужна помощь? Приободрённая мягкой улыбкой Офелии, Сильфия тихо хихикнула, вновь отмечая про себя, как та сияет от счастья. И можно было бы сказать, что причиной того явилась семейная жизнь… да только это было лишь частью правды. Ведь женщина расцветает в браке лишь тогда, когда рядом с ней находится любимый и любящий мужчина. — Кухулину — вряд ли. — А тем, из-за кого возникли проблемы у Кухулина? — А об этом, думаю, лучше всего нам поведает сам Кухулин. У него рассказ получится куда как более… эмоциональным, чем у меня. Кивком головы Сильфия указала на подъездную дорожку, на которой как раз появился серебристый Шевроле Корветт. Стоило отметить, что, хоть автомобиль явно был спортивным, идеально смотревшемся бы на гоночном треке, вёл его дядя с максимальной для него аккуратностью. Впрочем, этому было простейшее объяснение. Будь Кухулин один — максимум, что они бы увидели — промелькнувшую мимо серебристую молнию. Эта модель Шевроле могла разгоняться до максимальной скорости в триста сорок километров в час. А такой умелый и, так сказать, увлечённый водитель наверняка бы не упустил возможности продемонстрировать всё, на что способен его железный конь. Однако сегодня Кухулин был с пассажиром. Тем временем ирландец выбрался из припаркованного автомобиля и с выражением непередаваемого блаженства на лице расстегнул несколько верхних пуговиц белоснежной рубашки с тонкими белыми полосками чуть светлее основного тона. Судя по всему, он искренне старался одеться соответственно случаю: покрой рубашки идеально вписывался в классический канон, а тёмно-коричневые оксфорды и чёрные с серыми подтяжками идеально отутюженные брюки делали образ лаконичным и элегантным. Иссиня-чёрные волосы, сильно отросшие со времён Рима, были собраны в косу, доходящую мужчине до бёдер, и перевязаны чёрным кожаным шнурком. Однако Кухулин не был бы самим собой, если бы не позволил себе пусть и маленькое, но отступление от классики. В этот раз им стали автомобильные укороченные перчатки из коричневой кожи с перфорацией, идеально сочетающие в себе удобство, функциональность и некоторую элегантность. И Сильфия могла поставить что угодно на то, что едва заметные узоры на пальцах — замаскированная рунная вязь. Со времён событий пятилетней давности Кухулин, даже отправляясь за сыном в детский сад, готовился к любому развитию событий. Как, впрочем, и все они. Сдвинув тёмно-коричневые в серебристой оправе очки-авиаторы на голову, ирландец, улыбнувшись, отсалютовал рукой встречающим и, открыв пассажирскую дверцу машины, помог выйти сыну. Сначала, правда, показался рожок. С мороженым. Шоколадное, с печеньем и вафельной трубочкой, посыпкой из драже и мармелада. А потом из машины вышел Готфрэйдх. Тонкий и высокий для своих лет, очень похожий на отца. Персиковая кожа, прямой взгляд винных глаз, клыкастая ухмылка и ещё менее, чем у отца, но всё же заострённые ушки. Долговязый, он уже мало походил на шестилетнего мальчика в своём тёмно-бордовом костюмчике в едва уловимую клетку. А его длинные волосы, по моде подростков, собраны в слабый пучок на затылке. От матери ему досталась редкая особенность для мага — малое количество Цепей в волосах, склонность к магии крови и, к ужасу воспитателей и учителей мира людей, материнский ум и находчивость. При виде Готфрэйдха Дженет, до этого что-то оживлённо рассказывавшая Шарлотте и для полноты передачи эмоций помогавшая себе жестами, смущённо улыбнулась, поправив чуть съехавшую набок заколку. Тамлен же лишь тяжело вздохнул, закатывая глаза точь-в-точь так, как порой делал это Генри. Нет, не по причине появления Готфрэйдха — против него самого юный Джекилл ничего не имел, можно сказать даже, что они дружили. Но ведь теперь слушать от сестры о том, какой их друг весь прекрасный и замечательный, предстояло недели две. И это ещё при лучшем раскладе. Дженет в принципе любила поболтать, а уж на тему Готфрэйдха и вовсе была способна говорить бесконечно. Сильфия, наблюдавшая за детьми, тихо рассмеялась, положив руку на плечо супруга. Правду говорят: самая очаровательная черта малышей — их непосредственность. — Они такие милые. Даже не верится, что когда-то и я была такой же. Генри, глядя на по-звездному всём встречным машущего Готфрэйдха, кисловато улыбнулся. Непосредственность касалась его дочери. Готфрэйдх, пожалуй, уместно будет сказать, был мальчиком подленьким. Дженет он не обижал. Был с ней вежлив и мил. Однако Генри было очевидно, что детские влюблённости прошли мальчика стороной. — Ой, Тамлен, смотри, у тебя бабочка на плече! Осторожнее, а то улетит! Ирисфиль, едва услышавшая кодовое для неё слово, молнией метнулась к подошедшему к крыльцу Гавейну. Единственная из всей семьи, кто приходил в восторг от перспективы прокатиться с Дельфиниум по окрестностям замка, она, тем не менее, до ужаса боялась насекомых. Особенно бабочек. И никогда не понимала, что такого красивого в них находят Дженет и остальные. Ну, да, разноцветные яркие крылья… почти как у фей. Вот только феи, в отличие от бабочек, не были мохнатыми, не имели чёрных глаз навыкате, длинных усов и покрытых ворсинками лап… Фу, даже представлять противно! — Тише, а то правда улетит… Даже не покосившись на тётю — к тому, что она и на траву-то садится только тогда, когда Гавейн или дедушка проверят, нет ли там кузнечиков или кого ещё, — Тамлен на мгновение замер, а после медленно, даже, кажется, не дыша поднёс к плечу ладонь. Бабочка, будто бы только этого и ждала, тут же перелетела и, сев в центр ладони, медленно расправила крылья. Большие, красивые, глубокого синего цвета, по кончикам которых располагалось множество белых точек, так напоминавших глаза. Такая лёгкая, нежная, невесомая… — У тебя ведь нет фотографии такой, да? Дженет, поддавшись настроению брата и влиянию момента, тоже перешла на шёпот. Тамлен, обожавший всё, что связано с природой, собирал коллекцию бабочек. Но не обычную — от одного вида таких мальчика, с трепетом относившегося ко всему живому, пробирала дрожь. В его коллекции были исключительно фото. Благо, Георгий никогда не отказывался помочь с её пополнением: вместе с Тамленом они могли часами сидеть в саду, поджидая очередное крылатое создание. Дженет, которой без активности становилось скучно уже на пятой минуте, никогда не понимала прелести такого времяпровождения. Но сегодня… сегодня что-то изменилось. Нет, не сегодня. В этот момент. — Нет, такой я не видел, — изумрудно-зелёные глаза Тамлена пылали неподдельным восторгом, а голос от охватывавших его эмоций то и дело прерывался. — Это калифорнийский синий махаон, она редкая очень… Такая красивая… — Да… красиво… Дженет всё так же стояла рядом. Не вертелась, как это было ей свойственно, даже головы не поворачивала. Однако если бы Тамлен в этот момент не был так увлечён крылатым созданием, то заметил бы, что, произнося эту фразу, смотрела его сестрёнка вовсе не на бабочку. Кириштария, хлопающих по карманам брюк в поисках телефона, дабы сделать фото, изумлённо вскинул брови. — Интересно, откуда она здесь? Тамлен, который сейчас был больше похож на статую, чем на живого мальчика, едва заметно качнул головой. Ох, как же жаль, что Георгий сейчас проверяет убранство для церемонии. Вот бы сфотографировать это чудо и показать в садике. Ребята были бы в шоке. — А Вы знаете, что бабочек нельзя трогать за крылья, иначе они никогда не смогут летать? — в речи мальчика всё ещё слышалось благоговейное придыхание, то, с которым коллекционеры рассказывают всем о своих экспонатах. — Представляете? И ведь бабочки созданы совсем без помощи магии… Кухулин, мысленно благодаря производителей современных смартфонов за превосходный зум, навёл камеру на детей и сделал несколько фото. А затем улыбнулся, глядя, как те провожают взлетевшую бабочку восторженными аплодисментами. Что ни говори, а малыши в таком возрасте были до безобразия милыми. Искренние, добродушные, открытые, умеющие видеть прекрасное в каждом моменте. И эта их неугасимая вера в лучшее… Многим, очень многим взрослым стоило бы у них поучиться. Кириштария, так и не сумевший найти свой телефон, облегченно выдохнул. Он не был адептом культа «какраньшии». Но, как прочие маги, мало ладил с техникой. — Успели. Спасибо дяде Кухулину. — Дядя Кухулин! Бросив ещё один короткий, но переполненный нежностью взгляд на брата, Дженет, сияя улыбкой, подбежала к ирландцу. Рассмеявшись, Кухулин подхватил малышку на руки и слегка покружил, чем вызвал восхищённый визг, бальзамом пролившийся на его сердце. Из всех детей друзей именно Дженет была его любимицей. Непосредственная, весёлая, активная, жизнерадостная… так напоминавшая его родную дочь. И, прижимая к себе маленькую девочку, слушая быстрое, точно у птички, биение сердца, Кухулин искренне молился, чтобы ей была дарована более счастливая судьба, чем была у бедной Сай. Ей — и всем остальным детям. Они, в конце концов, заплатили за это кровью. Воспользовавшись моментом, Шарлотта, вежливо улыбнувшись Готфрэйдху, подошла к отцу и мягко коснулась его руки. — Папа… ты телефон положил в карман пиджака. Вот сюда, — девочка указала ладошкой себе на грудь. — Ещё на заправке, помнишь? Кириштария убедившись в правоте дочери, нежно погладил её по голове. — Что бы я делал без тебя, моя принцесса. — Рада помочь. Улыбнувшись, Шарлотта в порыве нахлынувших чувств крепко обняла отца, а затем, приподняв подол юбки, дабы тот не мешался под ногами, побежала к позвавшей её Ири. Хорошо всё же, что маме удалось вылечить ту противную простуду, которую она подхватила за две недели до поездки. Остаться дома с няней Стейси было бы, пусть и не плохо, но совсем не так весело. Да и с папой и мамой пришлось бы разлучаться. А этого Шарлотта не любила больше всего. Тем временем Дженет, которую Кухулин всё же опустил на землю, что-то оживлённо рассказывала ему, стремясь поскорее поделиться впечатлениями и перескакивая, как это было свойственно детям, с темы на тему. — А когда в садике закончатся каникулы, мы будем ставить спектакль! Я буду играть Рапунцель! Да, мама и бабушка обещали, что сегодня мы все поедем в парк развлечений и будем кататься на колесе обозрения! Ой, а в саду у нас теперь живут рыбки кои! Мы же пойдём на рыбалку, да? Дедушка обещал уговорить маму нас отпустить! Добродушно рассмеявшись, Кухулин потрепал малышку по бледно-золотистым локонам. Аккуратно, стараясь не повредить причёску. Девочкам, как показывал его опыт, подобное не особо-то и нравилось. Пусть даже и потому, что потом придётся вновь сидеть перед зеркалом и ждать, пока мама закончит приводить голову в порядок. — Боюсь, малыш, что, если мы пойдём рыбачить к прудику у вас в саду, твои мама и бабушка нам потом… кхм, будут очень этому не рады. Готфрэйдх, что с самым независимым видом поедал мороженое, позволил себе короткую улыбку. Рыбачить было негде. Оставалась надежда, что общество этой надоедливой Дженет будет минимальным. В этом году он пойдёт в школу. Ещё на один шаг он ближе к своим целям. Ему не до всякой мелкоты. Тамлен, тихо хихикая, направился к крыльцу. Разумеется, Дженни имела в виду совсем не тот пруд, что мама и бабушка разбили за замком и ревностно оберегали от всякого, кто смел покуситься на вольготно плавающих в нём рыбок. В основном этими «всякими», правда, были их же котики, но не суть. Пройдёт ещё пара минут, прежде чем сестрёнка вернётся к этой теме. А он как раз успеет узнать нужное. — Мама, — подойдя к стоявшим рядом с крыльцом родителям, мальчик постарался как можно обаятельнее улыбнуться. — А правда мы вечером поедем к тёте Маргери и дяде Антаресу? Присев на корточки — она, как-то делала её мать, всегда старалась говорить с детьми глядя прямо в глаза и с высоты их роста, — Сильфия кивнула, поправив галстук сына. — Да, я говорила об этом утром. А что, тебе не хочется? Помотав головой, Тамлен бросил быстрый взгляд в сторону Кухулина. Нет, не то чтобы было неуютно или страшно — ещё чего. Но всё же какое-то странное ощущение не давало покоя. В силу своего возраста мальчик не знал ему названия, но с уверенностью мог сказать, что предпочёл бы его не испытывать. — Нет-нет. Я как раз очень по ним соскучился. Генри, потрепав сына по голове, чуть наклонился к нему. — Ты хочешь уехать именно к ним или отсюда? Вздохнув, Тамлен уставился в землю. Было… нет, не обидно из-за того, что папа сумел так скоро его раскусить. Было стыдно. А вдруг теперь родители подумают, что он им не доверяет, что не любит их? Недаром бабушка и дедушка всегда предостерегали его от лжи. Даже от самой маленькой. Ведь метель всегда начинается с одной крошечной снежинки… Но всё же и рассказать, что он чувствует, мальчик тоже не мог. Хотя бы потому, что не знал ни причины своих ощущений, ни того, как они, собственно, называются. — М-м-м… И то, и это вместе… — Милый, тебя что-то огорчило? Видя во взгляде сына волнение, становящееся с каждой секундой всё сильнее и сильнее, Сильфия мягко взяла его маленькие ладони в свои. Тамлен, пусть внешне и был потрясающе схож с сестрой, характер имел прямо противоположный. Если Дженет за день успевала задать бесчисленное количество так характерных для детей вопросов, начинающихся с «А почему», то Тамлен, как правило, на эти вопросы отвечал. Страх темноты, естественный, кажется, для всякого ребёнка — и не только, — тоже обошёл его стороной. Одно время Дженни категорически отказывалась спать без ночника, мотивируя это тем, что под её кроватью живёт страшный монстр, который хочет её украсть, чтобы жениться. Тамлен же спокойно засыпал в абсолютной темноте и одиночестве. А когда сестра, набравшись смелости, спросила у него, не боится ли он чудовищ, которые живут в шкафу и под кроватью, дал очаровательный в своей простоте ответ:"Ты что, они туда ведь не поместятся». С того момента и в комнате Дженет ночник гореть перестал, а кошмары сошли на нет. Их с Генри сын был спокойным, рассудительным и не по годам мудрым мальчиком. И, раз он так волновался, значит, тому была причина. Серьёзная. — Сынок, — молодая женщина тепло улыбнулась, глядя в глаза сына. — Ты можешь рассказать нам с папой всё. Тихо вздохнув, мальчик ещё пару мгновений помолчал, собираясь с мыслями. А затем заговорил. И в голосе его чётко звучала как растерянность, так и глубинное, столь нехарактерное для ребёнка, неприятие. — Это…я не понимаю. Готфрэйдх хороший, он не обижал ни меня, ни кого-либо ещё… ну, как я знаю. Но вместе с тем я… я не хочу, чтобы он был долго рядом. Ни со мной, ни с Ирисфиль, ни с Шарлоттой, ни с Дженни… особенно с Дженни… Наверное, я плохой друг, раз так думаю… Генри коротко улыбнулся. Понимающе и немного ностальгирующе. То, что взрослые уже воспринимают как данность, дети ещё только познают. — Знаешь, я думаю, что у тебя нет повода так огорчаться. Готфрэйдх, как мне кажется, сам не очень рад вашей компании. И разве он хоть раз называл тебя или девочек своими друзьями? — Но ведь мне казалось… Тамлен замер на полуфразе, обдумывая сказанное отцом. А ведь действительно… Готфрэйдх, да, всегда был подчёркнуто вежлив и обходителен, но при этом сам в их игры не включался, а если его и приглашали, всегда находил причины отказаться. Сначала Тамлен думал, что это потому, что он не хотел водиться с девочками — среди его товарищей в саду было несколько таких, но теперь, кажется, понял, в чём было дело. Ни Ири, ни Лотта, ни Дженни не были причиной. Как и он сам. Готфрэйдх ведь действительно ни разу не произнёс слово «друзья»… — Тамлен, — чуть сжав маленькие руки сына, Сильфия улыбнулась: нежно, заботливо, понимающе. — Так бывает: люди, с которыми мы хотели бы дружить, не хотят дружить с нами. Это не хорошо и не плохо: это просто есть. Но это не означает, что мы или они плохие. Да и потом: разве у тебя мало друзей? Дженни, Шарлотта, Ири, Фридрих и Энтони из садика. Они все хотят общаться с тобой. Хотят дружить. Искренне и по-настоящему. И, если и стоит о чём-то волноваться, то о том, чтобы не потерять их. — У Готфрэйдха своя компания. Просто вы слишком разные, вот и всё. Как бы они все ни дорожили Касс и не скорбели по ней после, как бы Касс не дорожила ими при жизни, особо близкими и вообще друзьями они не были. Товарищами, сопартийцами — да. По меньшей мере, у них у всех были разные жизненные цели. Им, жаждущим спокойной жизни, было тяжело с мятежным нравом Кассандры, как и ей с ними. Даже попытайся Генри припомнить визиты леди Иггдмилленния в замок, с ходу он не смог припомнить ни одного. Лишь короткие звонки Филиппу. Это Кухулину, удивительно вписывающемуся во все компании, было с ней хорошо. Вроде, и дома, а вроде и в вечных завоеваниях, причём по несколько раз на дню. Вот в отношениях с кем-то другим ему быстро бы стало скучно. Но, опять же, отношения и дружба вещи сильно различные. Тамлен задумчиво кивнул. По всему выходило, что родители правы. Готфрэйдх в исключительно редких случаях принимал их приглашения поиграть, а сам и вовсе не предлагал никогда. Обидно ли это было? Да, может быть. Стал ли Готфрэйдх от этого плохим? Определённо нет. Поменялось ли что-то в их жизни? Пожалуй, что тоже нет. По крайней мере, если бы так начали себя вести Фридрих или Энтони, Тамлен расстроился бы куда как больше. Не хочет Готфрэйдх с ними общаться — и пусть. Навязываться уж точно не стоит. А через несколько дней тот уедет обратно в Румынию. И всё станет как прежде. — Да, вы правы, — мальчик, взглянув поочерёдно на отца и мать, робко улыбнулся. — Спасибо. Я пойду: Шарлотта очень хотела посмотреть на пруд с рыбками. Поправив воротничок рубашки сына, Сильфия кивнула. — Да, конечно. Только, Тамлен, если Дженни… В ответ мальчик тихо рассмеялся. Он помнил ту историю: едва в пруд запустили рыб, Дженет, всё время крутившаяся рядом, сразу же вознамерилась их погладить. То, что карпы взаимностью ей не отвечали, его сестру, конечно, не остановило. В итоге та оказалась в воде. Благо, ничего не повредила, кроме своего настроения. А уж когда ей на голову запрыгнула лягушка… Кажется, тогда визг его сестры слышала вся Германия. — Не волнуйся, мама. Вряд ли Дженет захочет ещё раз поиграть в русалочку. Но я за ней присмотрю. Генри, с улыбкой глядя вслед сыну, покачал головой. — Дженет — пример ребёнка, что учится на своём опыте. Будь я уверен, что она не покалечится. я бы сказал, что пусть уж так. Прижавшись к супругу, Сильфия склонила голову ему на плечо. Всякий раз, когда Генри говорил о детях, его взгляд переполнялся таким нежным светом, теплом и искренней, безраздельной любовью, что, если бы он уже не властвовал в её сердце безраздельно, она бы влюбилась в него ещё больше. Ни в одном из миров не найти было мужчины красивее и добрее. И, видимо, мир всё же был к Сильфии благосклонен, раз из всех возможных женщин Генри выбрал именно её. Верный друг. Заботливый отец. Горячо любящий супруг. Её любимый. Её душа… Путь к их счастью был нелёгок и тернист. Но, если бы кто-то предложил Сильфии отмотать время назад, даровать спокойную и размеренную жизнь, но с условием, что в ней она никогда не встретит Генри, она бы отказалась. Даже не раздумывая. Пусть в её судьбе были и слёзы, и кровь, и боль — всё это становилось далёким и незначительным, стоило только взглянуть в родные изумрудно-зелёные глаза. Мир не нужен ей, если в нём не будет Генри. Потому что он — и есть её мир. — Генри… — изящные девичьи пальцы, до этого мягко поглаживающие плечо мужчины, скользнули выше, игриво касаясь шеи. — Поедем на выходные в Авиньон? В тот отель, где был наш медовый месяц… Параклет при виде активно пунцовеющего Генри тихо кашлянул. События всё больше и больше принимали интимный оборот. — Нам, наверное, пора. Регламент мероприятия есть регламент мероприятия. — Это же свадьба Ним. Хорошо, если всё пройдёт по регламенту до момента обмена кольцами. Но да, пора занимать места. Однако сначала… Улыбнувшись Генри, цвет щёк которого мог сейчас затмить любую алую розу из их сада, Сильфия подошла к отцу, что-то увлечённо обсуждавшему с Кухулином. Не хотелось, конечно, их прерывать, но время действительно поджимало. А побеседовать возможность ещё выдастся. И не одна. — Кхм… Прошу меня простить. Папа, тебя мама просила подойти. Они в лаборатории. Подмигнув девушке — материнство и семейная жизнь явно шли ей на пользу, — Кухулин похлопал друга по плечу. Мягко, соизмеряя силу. Случай с отцом одной девочки, с которой Готфрэйдх ходил в садик, многому его научил. Филипп, конечно, был воплощённым Героическим Духом, но это не отменяло того, что тело у него человеческое. — Пора вести невесту к алтарю. Удачи, Фил. — Это прозвучало несколько пугающе. Будто я дочь не к алтарю поведу, а долиной смертной тени. Оставив гостей, Филипп поспешил вернуться обратно в замок. Лаборатории, как и у многих знатных родов, чьи головы хоть сколько-нибудь соображали, находились в подвале. Толстая кладка стен не давала утекать энергии. За более чем тысячелетнюю историю фундамент здания настолько пропитался энергией, что порой Филипп поражался, что заготовленные преобразования не осуществляются сами по себе. От дверей, ведущих в подвал, до самой лаборатории было буквально пять метров. Небольшой узкий коридор с факелами на стенах, горевшими магическим белым пламенем. Однако за то время, пока Филипп преодолел это расстояние, Чедомир, меривший шагами расстояние от одной до другой стены у входа в лабораторию, успел пройти туда-сюда по меньшей мере раз двадцать. Может, и больше, просто на двадцатом уже у самого Филиппа закружилась голова. — Господи! Вы пришли! Завидев дядю, юноша к великой радости пришедшего наконец-то остановился. А на его лице возникло столь сильное выражение облегчения, что казалось, будто бы Филипп пришёл сюда не из сада в их замке, а, по меньшей мере, с самой кровавой бойни в истории мира. — Было бы странно, если бы не пришёл. Чедо, успокойся. Всё хорошо и почти закончилось. — Да это не совсем я волнуюсь. Просто… Там тётя и… Сейчас Вы сами увидите. Окончательно запутавшийся в попытках объяснить дяде причину нервозности. Чедомир махнул рукой и, открыв дверь, посторонился, тактично пропуская Филиппа вперёд. Лаборатория в замке Айнцберн сильно отличалась от прочих комнат — и одновременно была невероятно на них похожа. Небольшое помещение с каменными стенами — лучший материал для сдерживания магической энергии, — по которым прихотливо вился тёмно-зелёный плющ. Земляной пол, усыпанный сверху серебристо-белым кварцевым песком. По всему периметру стояли высокие шкафы и тумбы из эбенового дерева, на полочках которых располагалось великое множество колб, реторт, свечей, книг магии, артефактов и прочих нужных для сотворения Волшебства вещей. За освещение отвечали росшие прямо из стен кристаллы магии: синие, белые и лиловые; их лучи причудливо переплетались между собой, наполняя пространство холодным мистическим сиянием. Не вычурно и напыщенно, а сдержанно, элегантно и по-настоящему роскошно. Как и всё, что относилось к древнейшему магическому роду. На полу, в центре начертанной жидким серебром гексаграммы, в специально принесённом для ритуала из гостиной кресле сидела Ним. Все эти годы, как только смогла нормально ходить после возвращения из Рима, Дельфиниум проводила в лаборатории каждую свободную минуту, создавая для младшей дочери не просто новое тело, но то, которым бы она обладала, не случись той, едва не ставшей роковой для их семьи, трагедии. В ход шло всё: магические изыскания рода, Метка, любезно одолженная им Кухулином, рисунки, в которых Чедомир, унаследовавший талант художника от матери, старался изобразить то, как должна выглядеть взрослая Ним, и даже разного рода компьютерные программы и нейросети. И теперь перед ними был результат этих долгих трудов. Совсем ещё юная девушка, только-только перешагнувшая семнадцатилетний рубеж. Изящная, даже хрупкая фигурка, белоснежная гладкая кожа, расцвеченная нежным розовым румянцем на щеках. Прямой аккуратный носик, пухлые алые губы, нежностью и бархатистостью превосходящие лепестки роз. Угольного цвета брови и невероятно длинные ресницы; глаза красавицы были закрыты, но каждый из находящихся в лаборатории сейчас точно знал, какого они цвета — индигово-синие, невероятно яркие, глубокие, точно море. Иссиня-чёрные волосы были завиты в крупные локоны и доставали девушке до талии, а несколько широких прядей от висков скреплялись на затылке серебристым гребнем, к которому крепилась длинная белая двухслойная фата, по краям украшенная вышитыми Дельфиниум цветами. Белоснежное свадебное платье тоже было её авторства: длинное, пышное, из молочно-белого сатина, по верху и корсету декорированное кружевом, прикрывающим плечи, кружевными узкими рукавами чуть ниже локтей, весьма целомудренным вырезом-сердечком, юбкой в складку с длинным шлейфом, и подчёркивающим талию поясом с кокетливым бантиком спереди. Лёгкое, нежное и воздушное, идеально подходящее для юной невинной девушки. В ушах, словно маленькие звёздочки, сверкали аккуратные бриллиантовые серьги-пусеты, а голову украшала тонкая диадема из серебра, бриллиантов и крупных жемчужин, выполненная в виде волн с двумя лебедями в центре. Погружённая в магический транс, Нимфея выглядела невероятно спокойной и умиротворённой… В отличии от своей матери. Дельфиниум, стоявшая на коленях перед гексаграммой, даже не повернулась, услышав тихий скрип открывающейся двери. Прикрыв глаза, молодая женщина сосредоточилась, сложив перед собою руки в подобном молитвенному жесте, а затем коснулась пальцами края узора на полу. Расплавленное серебро слабо замерцало, отвечая на пущенный магический импульс — и почти тут же погасло. Нахмурившись, Дельфиниум поджала губы, усиливая концентрацию; на висках её проступили капельки пота. Это ведь простейшее действие: наполнить энергией магический круг. Основа основ для любого, обладающего даром. В былые времена ей для этого даже концентрироваться не нужно было. Но увы. Сколько бы она ни старалась, гексаграмма оставалась всё такой же серебристой. И пустой. Поднявшись с колен, Дельфиниум отвернулась, закрыв ладонями лицо. Хрупкие плечи подрагивали от рвущихся наружу рыданий. И нет, дело было вовсе не в том, что для неё, как для матери, было важно отдать именно свою энергию для начала ритуала, призванного вернуть к жизни её дитя. Просто… Для Дельфиниум, которая, по сути, сама была магией, принявшей форму человека, творить заклинания было так же естественно, как дышать. Это всегда было с нею, всегда доступно, даже дискомфорта от активации Цепей, как другим маги, молодая женщина не испытывала. И потерять свою магию, в один момент лишиться… да если бы ей отрезали руку или ногу, не было бы так больно! Филипп, приблизившись к супруге, мягко обнял её за плечи, чуть покачивая. — Да, есть над чем работать. Но прогресс уже есть. Но ещё не время. — Филипп, я… я бесполезна… Обняв супруга, молодая женщина уткнулась лицом в его грудь, стараясь справиться с грозившими вот-вот вырваться наружу рыданиями. Какое же мерзкое всё же ощущение — беспомощность. — Дельфи, это временные трудности. Мы работаем над этим. И прогресс уже есть. И немалый. Да, обидно, но ещё не время для чего-то существенного. Вздохнув, Дельфиниум покачала головой. Филипп никогда не лгал ей. Ни разу в жизни. И сейчас тоже. Он действительно считал именно так, как сказал. Просто их понятия о прогрессе весьма существенно различались. — Ты не подумай, я печалюсь вовсе не об утерянной силе или могуществе. Просто… магия всегда была со мной. Сколько я себя помню. Первое, что я почувствовала после… рождения — то, как она течёт в моём теле. И теперь лишиться её… я не знаю, как описать то, что чувствую, Филипп. И это больно. — Да, мне сложно понять. И мне невероятно жаль, что мы одномоментно не можем восстановить всё в первоначальном виде. Но мы над этим работаем. И будем работать до удовлетворяющего тебя результата. Смахнув подушечками пальцев набежавшие слёзы, молодая женщина грустно улыбнулась. Не стоило ей так эмоционально реагировать. Знала же, что после последних дней энергия, которой и так было мало, на нуле. Что ж… урок, несомненно, неприятный, но и полезный. Жаль только, что ради него пришлось расстроить Филиппа. Да, он, никогда не лишавшийся своей магии, не мог понять, что испытывает она, оказавшись в этой ситуации. Но это не мешало ему чувствовать её боль. И воспринимать её как свою. — Прости, — нежные щёки, чуть влажные от слёз, окрасились румянцем стыда. — Я придаю этому слишком большое значение. Могло быть и хуже. — Это тоже плохой настрой. Думай о том, что с каждым днём всё будет лучше и лучше. Мы работаем над этим. И, как я и сказал, будем работать до той поры, пока результат тебя не удовлетворит. Неугасимая вера в лучшее, присущая Филиппу, всегда поражала Дельфиниум. Ещё со времён Лондиниума она воспринимала его как солнце — не удушающе-жаркое, но мягкое и тёплое, готовое согреть и приласкать своими лучами каждого, кто в этом нуждается. Он действительно верил в то, что говорил ей сейчас. И старался помочь. Изо всех сил, используя все имеющиеся возможности… и при этом начисто забывая о себе. Да, потерять возможность использовать магию было больно. Очень больно. Но куда как больнее ей было бы, если бы подобное испытал сам Филипп. Видеть, как страдает любимый человек, и не иметь возможности облегчить его боль… это было поистине невыносимо. И именно это сейчас переживал её любимый. А она своими истериками и срывами лишь усугубляла его состояние. Как же эгоистично… Возможность творить Волшебство рано или поздно вернётся. А раны на душе — Дельфиниум слишком хорошо это знала! — до конца так никогда и не заживают. — Прости, — изящная ладонь гомункула легла на грудь мужчины, ощущая под собой мерное биение его сердца. — Мне не стоило так… выкладываться в последние дни. Надо было отдохнуть. — Ты имеешь право на эмоции. Не стоит за это извиняться. Но отдыхать, да, ты нередко об этом забываешь. Улыбнувшись, Дельфиниум развела руками. Об этом ей, на самом деле, приходилось слышать весьма и весьма часто. Причём не только от Филиппа. — Я стараюсь. Но… — Давай уедем. Филипп выпалил давно вертящиеся на языке слова, словно боялся передумать. Хотя точно знал, что не передумает. Дельфиниум нужен нормальный отдых. Не столько физический, сколько моральный. И отдых нужен и ему. Смена темы, конечно, была резкой. Но при этом слова супруга отнюдь не явились для Дельфиниум неожиданностью. Подсознательно она была готова к подобному развитию событий. И не только потому, что чувствовала необходимость в отдыхе лично для себя, пусть и частенько это отрицала. И даже не потому, что и Филиппу требовалось расслабиться и сменить обстановку. Она сама желала побыть с супругом наедине. Ведь, по сути, подобные возможности за все их годы совместной жизни выпадали им отнюдь не часто. — Давай. — Отлично. После этой свадебной суеты выберем какой-нибудь круиз. — Представляю, в каком восторге будет Ирисфиль, — тихий смех Дельфиниум эхом отразился от каменных стен. — Она останется за госпожу, без надзора со стороны родителей, да ещё и вместе с Гавейном. — Главное предупредить Сэллу и Лизритт, чтобы особо не показывали ей своего внимания. Кивнув, Дельфиниум покосилась на Чедомира, скромно ожидавшего в стороне окончания их с Филиппом разговора. Юноше, как и его ушедшим родителям, была присуща невероятная деликатность. И это при учёте того, что сейчас ему приходилось тяжелее всех. Причём не только морально. — Это точно. Но нам пора начинать ритуал. — Да, мы что-то увлеклись. Прости, Чедомир. Сопроводив слова Филиппа мягким кивком, Дельфиниум опёрлась одной рукой о рядом стоящую тумбочку. Да, всё же с эмоциями ей стоит быть аккуратнее. Усталость, накатывающая после их всплеска, была ничуть не слабее той, которую она испытывала после нескольких часов магических тренировок. — Да, Чедомир. Только скажи, что нам нужно делать. Глубоко вдохнув, юноша, стараясь справиться с волнением, слегка потянул себя за мочку уха. Это был не характерный для него жест, однако синхронно улыбнувшиеся Филипп и Дельфиниум знали, кому он принадлежит. — Не извиняйтесь, не нужно… Начинаем… Хорошо. Я встану в круг — мне нужно быть как можно ближе к Ним. Но круг… гексаграмма… она должна быть наполнена энергией. И наполняться всё время ритуала. Я бы сам, но… Филипп, опустившись на колени перед гексаграммой и коснувшись ладонями пола, мягко улыбнулся. — У тебя своя задача. У меня своя. Коротко выдохнув, Чедомир шагнул в магический круг. Прямо в середину. Со стороны этот жест казался уверенным и преисполненным силы, однако внутри у молодого человека всё переворачивалось от волнения. Задержать душу в мире живых после уничтожения физического тела и при этом не дать ей сойти с ума уже было невероятно сложной задачей. А переселить её в новый сосуд, не повредив при этом связующие их на ментальном уровне нити, и вовсе сравнимо по сложности с обезвреживанием бомбы. Одна ошибка, одно неверное движение — и хорошо, если Ним отделается кошмарами и частыми сменами настроения. Но ошибки не будет. Он сможет. Должен суметь. От этого зависит его дальнейшая… нет, даже не судьба. Жизнь. Чедомир знал: если что-то пойдёт не так, если не сработает или ритуал окажется искажённым… боль убьёт его куда как вернее любого оружия. — Начинаем! Круг, отзываясь на энергию Филиппа, вспыхнул серебристым светом. Сначала мягкий, он с каждой секундой становился ярче и ярче, пока не заполнил собой всё пространство. Не было больше ни стен, ни пола, ни шкафов с книгами — они вчетвером находились в бесконечном серебряном космосе. А вскоре Дельфиниум перестала различать даже очертания фигур Филиппа, Чедомира и Ним — всё заслонил собою ослепительный свет. Вздрогнув, молодая женщина заслонила глаза рукой: сияние, казалось, усилилось до того, что легко было способно выжечь ей зрение. Налетевший ветер — обжигающе-холодный — взметнул вверх её длинные волосы; краем уха Дельфиниум уловила негромкие хлопки, а затем тихий звон: похоже, несколько колб лопнули, не выдержав невероятной концентрации магии. А затем серебристый свет взорвался вспышкой сверхновой. И именно в этот миг Чедомир, положив руку на грудь Ним, прямо в район сердца, произнёс нужное заклинание. Простое. Короткое. Состоящее всего из трёх слов. Но недаром говорят, что простые заклинания — самые действенные. Всё стихло. Вновь воцарился приятный полумрак, который рассеивался сиянием магических кристаллов. Исчезло и сияние, и вызванный магией ветер — даже гексаграмма и та словно бы потускнела, впиталась в пол; теперь её узор едва ли можно было бы различить на кварцевом песке. Чедомир точно подкошенный рухнул на колени: его грудь тяжело вздымалась, а сердце колотилось с такой скоростью, что, казалось, его должно быть слышно даже гостям в саду. Дельфиниум, не обращая внимания на льющиеся из глаз слёзы — стоило всё же раньше зажмуриться, — вцепилась дрожащей рукой в плечо Филиппа. А в следующий миг Нимфея открыла глаза. Индигово-синие, точно бесконечная океанская глубина… Всё было… таким странным. Нимфея, конечно, все эти годы не находилась в пустоте. И не была напугана — ну, разве что, в первые несколько дней после событий в Риме. Потом Чедомир всё же сумел достучаться до неё, объяснить, что произошло — и что ещё предстоит. Пожалуй, в той ситуации они помогли друг другу: сосредоточившись на удержании её души, её жених смог немного приглушить боль от потери родителей, а она, стараясь его хоть как-то успокоить, сама не заметила, как адаптировалась в… чужом теле. Именно благодаря Чедомиру Ним не выпала из жизни на эти годы. Она всё видела его глазами делила с ним все эмоции, росла вместе с ним. Она даже могла, если можно так выразиться, касаться его души. Вряд ли во всём мире могла найтись другая пара, которая могла бы похвастать подобным. Нимфея и до этого не представляла себе дальнейшей судьбы без Чедомира. Однако теперь эти чувства изменились, вышли на абсолютно иной уровень. Пожалуй, именно сейчас она могла с уверенностью сказать, что знает, что такое истинная любовь. Но всё же одно дело — воспринимать мир вместе с любимым человеком, его глазами. И совсем другое — видеть его самой. Взгляд девушки зацепился за чьи-то невероятно изящные ладони, лежащие на молочно-белой дорогой ткани. Такие красивые: тонкие, с длинными пальцами и миндалевидными ноготками, покрытыми бледно-розовым лаком. Заворожённая этим совершенством, Нимфея протянула руку, ведомая желанием их потрогать. И только в тот миг, когда одна из прекрасных рук характерно дёрнулась, девушка с запозданием осознала. «Это же мои руки!» — Ой… Филип, тихо рассмеявшись, тяжело поднялся на ноги. Потяжелеашие волосы душили. С неимоверным усилием маг перебросил их на плечо. — Вот теперь, дорогая, я, похоже, тебя понимаю. — Папа… Мама… Нимфея так и продолжала сидеть почти без движения — лишь только чуть повернула голову в ту сторону, где находились родители. Снова управлять своим телом было невероятно непривычно. Будто бы она несколько лет провела за увлекательнейшей компьютерной игрой от первого лица, а затем вернулась в реальность. Даже голос — нежный, больше похожий на пение, но, вне сомнения, её собственный — она будто бы слышала со стороны. Филипп, продолжая мягко улыбаться, но всё ещё мало веря в происходящее, чуть подтолкнул вперёд Дельф. Это честно. Она её родила. На негнущихся ногах Дельфиниум сделала один шаг вперёд, затем другой. Она прекрасно понимала, что сейчас испытывает дочь: когда-то ей и самой пришлось пережить нечто подобное. Когда ты чувствуешь своё тело, но не ощущаешь его. Контроль обязательно придёт, по её подсчётам, минут через десять. Но до этого Ним нужно будет подстраховать. Если она решит встать, риск травмироваться будет велик: ноги ещё слишком слабы… Впрочем, её дочь, похоже, это прекрасно понимала. И потому не предприняла ни единой попытки подняться самостоятельно: лишь протянула к матери руки. Точь-в-точь как в тот день, когда Ним, совсем ещё маленькая, сделала свой первый шаг. И, как и тогда, Дельфиниум сжала её ладони в своих. Даруя поддержку, опору. Ощущая мягкость и бархатистость кожи, тепло тела. Реально. Это всё было реально. — Мама… мамочка… Всхлипнув, Нимфея, более не в силах сдерживать эмоции, обняла мать, уткнувшись лицом в её живот, и разрыдалась. Улыбнувшись — хотя слёзы бежали и по её щекам, — Дельфиниум погладила дочь по волосам. И тихо рассмеялась, почувствовав исходящий от Ним нежный молочный запах. Так пахли новорождённые малыши. — Ну-ну, дорогая, тише… Не нужно плакать. Я здесь, с тобой. И папа тоже. — Папа тоже в шоке. Особенно от мысли, что такого начала свадебной церемонии не было ни у кого. В ответ на эту реплику дяди Чедомир, всё так же сидящий на полу, тихо рассмеялся. Вышло, правда, больше похоже на воронье карканье, но это было всё, на что молодого человека сейчас хватило сил. Не то что встать — пошевелиться казалось чем-то из разряда фантастики. А ведь он предполагал, что так будет. И даже запасся рафинадом, лежавшим в кармане пиджака. Сладкое лучше всего восстанавливало энергию. Проблема была в том, что в нынешних условиях достать сахар из кармана для Чедомира было равносильно попытке добежать за две минуты до Лондона. Нереальная в своей сложности задача. Филипп рассмеялся громче. Маг догадывался, что все в этой комнате выжаты досуха. — Ну что, молодые, как к алтарю пойдём? Мягко погладив встрепенувшуюся было Ним по волосам, Дельфиниум улыбнулась. Она, конечно, участие в ритуале принимала, если вообще можно было так выразиться, весьма опосредованное. Но, будучи магом, в вопросах восстановления энергии разбиралась прекрасно. И кое-чем помочь всё же могла. — Думаю, я смогу хотя бы немного исправить положение. Не просить же гостей спускаться сюда. Да и всё равно они бы тут не поместились… Подойдя к одной из многочисленных тумбочек, блондинка открыла дверцы и с торжествующим видом извлекла на свет поднос с дымящимся в чашках какао и источавшими неповторимый аромат булочками в шоколадной глазури с орехами и кокосовой стружкой. Правда, какао, как оказалось, она в спешке разлила в любимый сервиз Ири — белоснежные чашки с волнистым краем, стоящие на нежно-розовых блюдцах в виде цветков сакуры. Но вряд ли сейчас кто-то ещё, кроме неё, обратит на это внимание. Филипп, напрягшись, взял чашку. От усталости, как это часто бывало, он терял аппетит. Вот такой он не правильный маг. Поспать бы. Но впереди ещё целый день. Очень насыщенный день. Вдохнув аромат свежей выпечки, Нимфея прикрыла глаза; на лице девушки распустилась искренняя, счастливая улыбка. Да, большая часть сомнений в нереальности происходящего растаяла в тот миг, когда она почувствовала нежные объятия матери. Но сейчас… это было настолько знакомым, настолько родным и привычным, что девушка вновь не смогла сдержать слёз. Ведь запах сдобы — это то, с чего начиналось буквально каждое утро в её жизни. Каждое утро в замке Айнцберн. — Я дома… Боже, я и правда дома… Филипп продолжал спокойно улыбаться. Наверное, это странно. Однако было бы ещё более странным, начни он радостно прыгать по мастерской. Не в его характере. Он рад. И также находится в смятении. Этот день уже богат на события. А впереди ещё много-много всего. Хватило бы сил на это. Тем временем Дельфиниум, подошедшая к самому дальнему от входа стеллажу с магическими фолиантами, медленно провела пальцами по корешку одной из книг. Чедомиру показалось даже, что на лице тёти проступила озадаченность. Будто бы она видела эту книгу здесь впервые. Но молодой человек прекрасно знал, что этого не могло быть. Причём даже не потому, что маги вели тщательнейший учёт того, что находилось у них в лабораториях. Эта книга — книга магии Огня — была одной из тех, которые, по рассказам его матери, Дельфиниум дарила Филиппу на Рождество ещё в Халдее. Но почему же тогда она так странно на неё смотрит?.. — Филипп, — тихий голос молодой женщины наполнил пространство серебристым звоном. — Ты не мог бы подойти? Тяжело поднявшись, Филипп приблизился к супруге. Замерев за её спиной, он устремил взгляд на аккуратную стопку книг. Заведя левую руку за спину, Дельфиниум, перехватив ладонь супруга, мягко подвела его к столу, давая точку для опоры. А правой рукой коснулась расположенных прямо рядом с книжной полкой кристаллов. Мягкое, почти едва заметное надавливание с определённой частотой — и свет, повинуясь команде, чуть померк, погружая угол, в котором они стояли, в приятный полумрак, ненавязчиво отделяя от остального пространства. Улыбнувшись, Дельфиниум коснулась пальцем губ любимого, призывая к молчанию. Индигово-синие глаза красавицы мистически сияли, словно бы две самые яркие звезд на ночном небе. — Тише… Для этого я тебя и позвала… Тем временем Чедомир, понявший причину такого поведения тёти, залпом допил какао и повернулся к Нимфее, с преувеличенным вниманием разглядывавшей свои руки. Он был безумно благодарен Дельфиниум за деликатность: она оставила их с Ним наедине, не акцентируя на этом внимания. И понимал волнение своей невесты: у самого внутри всё буквально переворачивалось от урагана эмоций. Да, хотелось не спешить, не торопиться, иметь возможность насладиться каждым мгновением этой долгожданной и для него, и для Ним встречи. Но Филипп был прав. Их уже ждали. Конечно, все собравшиеся понимали всю специфику ситуации. Однако это не отменяло того, что задерживаться дольше было уже просто невежливо. А у них ещё будет время для того, чтобы обсудить всё как полагается. Много-много времени… — Ним… как ты? Нам правда уже пора… Медленно, будто бы воздух вокруг неё сгустился, мешая двигаться, девушка подняла голову. Всё это время она сознательно избегала смотреть на Чедомира. Да, может, это и было глупо, учитывая всё, через что они прошли, но Нимфея не могла ничего с собой поделать. Нет, она не сомневалась в чувствах Чедомира к ней — в конце концов, они долгое время были буквально единым целым, имели возможность улавливать малейшие оттенки эмоций друг друга. Она видела, пусть и глазами возлюбленного, то, как он взрослеет, как из милого мальчика становится прекрасным юношей. Однако, можно сказать, что именно в этом и была главная проблема. Чедомир запомнил её тринадцатилетней девочкой. Сейчас же перед ним была семнадцатилетняя девушка. Красивая, несомненно. Но… Касание тёплых пальцев прервало бешеный бег мыслей в её голове. Ладонь молодого человека сжала руку девушки, заставляя её поднять голову. И, едва взгляд индигово-синих глаз встретился с взглядом сапфировых, Нимфея почувствовала, как все её страхи и волнения растворяются в их глубине, точно предрассветная дымка в первых солнечных лучах. Не существовало слов, которые могли бы выразить то, что она сейчас испытывала. Но они и не были нужны: Нимфея понимала это, глядя на лучащееся счастьем лицо возлюбленного. Фразы, сомнения, страхи — всё это сейчас отошло на второй план, стало неважным. Во всём мире были лишь они двое. И теперь у них была возможность не только чувствовать эмоции друг друга, но и касаться. Ласкать. Дарить свою любовь. А вскоре, после произнесения самых важных для любой пары слов, они официально станут семьёй. Вместе и навсегда. По ткани пышной юбки прошла лёгкая рябь: Нимфея поднялась на ноги. И пусть они пока ещё слегка подрагивали, девушка не боялась упасть. Она знала: этому не дадут случиться. Её семья всегда будет рядом. Отец. Мама. И тот, кого менее чем через час она с полным правом назовёт своим супругом. Улыбка Нимфеи в этот миг сияла ярче света солнца. — Я готова идти. Филипп, аккуратно выглянувший из темноты, ткнул пальцем в Чедомира. — Жених должен ожидать у алтаря. Подойдя к жениху и невесте, Дельфиниум взяла Чедомира под руку, ободряюще улыбнувшись дочери. Волнение, плескавшееся в глазах Ним, ей было знакомо. Но — в кои-то веки! — было оно вызвано не опасениями за близких и друзей. Нимфея не боялась. Она была в предвкушении. — Тогда мы пойдём. Думаю, вам тоже стоит подняться. Я пришлю Ири — она вызвалась быть цветочницей. Филипп, собравшись с силами, приблизился к Ним. Рука опустилась на плечо теперь уже средней дочери. — Мы поднимемся следом за вами. Готовность пять минут. Бережно придерживая Дельфиниум под локоть, Чедомир вывел её из лаборатории. Ним, как это с ней обычно бывало, маскируя волнение за весёлостью, повернулась к отцу. — А почему цветочницей будет только Ири? Неужели Сильфия прислушалась к совету мамы и на время церемонии привязала Дженни к стулу? — Хм, знаешь, я бы не удивился подобному решению. Но ты представь Дженет в роди цветочницы? Первые пять шагов она будет честно исполнять свои обязанности. Следующие пять она будет наблюдать за пролетевшей птичкой, потом погонится за бабочкой. В ходе погони нырнёт в бассейн. Потом будет убегать от Сильфии, отказываясь переодеваться. Где-то по пути спрячется за Кухулина, отберёт пиджак у Готфрэйдха. Обляпает мороженым брата, а потом заберётся под чей-нибудь стул и будет считать, что спряталась. А ты, хочу заметить, всё это время идёшь к алтарю. Расхохотавшись, Нимфея склонила голову на плечо отца, только сейчас начиная осознавать, насколько сильно скучала по таким разговорам и прикосновениям. — А я скажу:"Вау, вот это скорость!» — А ты не сомневайся. Она успеет. Покачав головой, девушка с немеркнущей улыбкой поправила фату. Да, она знала о практически неуёмной энергичности своей племянницы. Но знать, как Ним уже успела убедиться: одно. А увидеть и почувствовать самой — совсем другое. — Вот и в кого она такая? Сильфия всегда была спокойной. Генри так тем более. — Все люди разные, Ним. И, говорят, та же Айрисфиль была похожего склада характера. Возможно, в силу возраста. — Айрисфиль… Папа, а как ты думаешь, смогла ли бы мама попасть в Трон Героев? Чисто теоретически… Нимфея сама не знала, почему всё же решилась задать этот вопрос именно сейчас. Но стоило признать, что он занимал её мысли уже очень и очень давно. Лет эдак с трёх, когда она узнала печальную историю предыдущих женщин из семьи Айнцберн. Да, условия, в которых жила её мать, были не в пример лучшее их у Айри и Иллии, но… Всем детям, вне зависимости от возраста, свойственна боязнь за своих родителей. Филипп, призадумавшись ради приличия, кивнул. Ответ он знал давно. — Могла бы. Однозначно. Как одна из тех, кто оставил свой след в мире, неоднократно спасая его. Тут вопросов больше в критерии известности. Очевидно, что здесь она будет весьма ограничена. Нимфея, даже не пытаясь скрыть облегчения, вызванного словами отца, выдохнула. Признаться, последние слова про известность она слушала вполуха. Ведь целью вопроса было не узнать теоретические возможности её матери как Слуги. Конечно, вряд ли произойдёт что-то… подобное тому, что случилось в Риме. Но лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Если Мир вновь решит над ними поиздеваться, она хотя бы будет знать, как действовать. — Думаю, нам стоит идти. Гости уже порядком заждались. — Да, конечно. Наверняка Ири уже ждёт. Нимфея мягко улыбнулась, беря отца под руку. Признаться, ей уже не терпелось вновь увидеть своего очаровательного жениха. И не только увидеть. Услышать его смех, голос, коснуться. Своими собственными руками. Однако путь к главному выходу из замка занял куда больше времени, чем предполагалось. В основном, как ни парадоксально, именно из-за Ним: она честно старалась не задерживаться, но не могла противиться соблазну остановиться и своими глазами рассмотреть изменения, произошедшие за время её отсутствия. Новые вазы возле дверей лаборатории — кажется, китайский фарфор. На столике возле зеркала в прихожей новый телефон — антикварный, белоснежный, украшенный замысловатыми серебристыми узорами; кажется, у мамы в кабинете был такой же. Огромная — ростом с её отца — клетка с канарейками рядом с апельсиновым деревом у лестницы наверх. Несколько новых картин на стенах, две из которых нарисованы рукой Чедомира, два окна заменены витражами… но всё равно нет ощущения, что вокруг всё чужое. Естественно, что за пять лет детали интерьера меняются. Но дом остаётся домом. Её дом… Как же она скучала! — Наконец-то! Мама сказала, что, если вы задержитесь, замуж выходить буду я. Ирисфиль, нервно расхаживающая туда-сюда возле дверей, при виде отца и сестры нахмурилась было, выражая своё недовольство, однако восхищения, которое при виде Нимфеи расцвело в разноцветных глазах малышки, это нисколько не умаляло. Да, мама показывала ей фотографии сестрёнки, говорила, что та очень красивая. Но этих слов было явно недостаточно. Перед Ири будто бы стояла сошедшая со страниц её любимой книги Белоснежка. Принцесса из сказки. Филипп, тихо посмеявшийся при виде надутого личика младшей дочки, отрицательно качнул головой. — Прости, милая, но даже по меркам магов тебе ещё рано. А десять лет наши гости не просидят. Хотя, пару минут на знакомство мы ещё можем потратить. Присев на корточки рядом с малышкой, Нимфея мягко коснулась маленьких ладошек, сжимающих ручку белоснежной плетёной корзинки, наполненной лепестками синих роз. В ответ Ирисфиль смущённо улыбнулась, глядя на сестру из-под невероятно пушистых ресниц. Чистый ангелочек. А румянец, проступивший на пухлых щёчках, придавал ей дополнительное очарование. — Привет, — нежный голос девушки слегка подрагивал, выдавая переполняющие её эмоции. — Ири, так ведь? Меня зовут Нимфея. Ирисфиль с готовностью кивнула в ответ — да, именно это имя ей называли мама и папа. Серебристые пружинистые локоны, обрамлявшие милое личико, чуть дрогнули. — Привет, — высокий чистый голосок эхом отразился от стен холла. — Мама и папа рассказывали мне про тебя. Ты очень красивая. Искренняя похвала сестрёнки привела Нимфею в восторг. С немеркнущей улыбкой она протянула руки к Ири, касаясь нежного личика. Такая тёплая, мягкая, светлая… Конечно же, она её знает. — Черты лица у тебя папины, в этом нет сомнений. А вот улыбка — мамина. Филипп, мысленно посчитав, с каким количеством новых маленьких людей Нимфее сегодня придётся познакомиться, присвистнул. Вслух. Даже родившегося на момент событий пятилетней давности Готфрэйдха Нимфея очно не знала. А те, кто родились уже во время основных события? Ним о них даже не слышала. Тем временем Ирисфиль, крайне довольная тем, что обрела в одном лице и сестру, и новую подругу, улыбнулась, бросив короткий взгляд на выход. И, перехватив корзинку одной рукой, другой сжала несколько пальцев Ним. — Пойдём. Мама очень красиво украсила сад, тебе понравится. А я познакомлю тебя с Гавейном. — Ири, прости, милая, но невесту должен вести отец. Коротко рассмеявшись, Нимфея аккуратно заправила в пучок выбившуюся из причёски сестры прядь. Такая маленькая и милая, совершенно очаровательная куколка. Даже не верится, что когда-то и она сама была такой. — К слову, я удивлена, что ты здесь без сопровождения своего верного рыцаря. Ири, поудобнее перехватив корзинку, беззаботно улыбнулась в ответ. — Увы, для Гавейна не нашлось платья цветочницы подходящего размера. — Боже, Ири, я же теперь не усну. Ты же знаешь о моей богатой фантазии. Образы, которые она видела глазами Чедомира, с каждой секундой тускнели, выцветали, точно фотографии, на которых время уже оставило свой след. Однако Ним всё же удалось выцепить воспоминание о Гавейне. Высокий статный мужчина, чем-то похожий на Генри, но гораздо выше и шире в плечах. Классический рыцарь из сказок и легенд. Но представить его в таком же платьице, как у Ири, и с корзинкой лепестков роз в руках… — Сдаюсь, — Нимфея развела руками, признавая поражение. — Папа, моё воображение и в подмётки твоему не годится. Оглядевшись, дабы убедиться, что их никто не подслушивает, Ири заговорщически улыбнулась. — Мне мама недавно подарила набор косметики. А вчера мы с Гавейном играли в принцесс и пробовали оттуда всё. Ему так идёт диадема! Я покажу фото. Тяжело вздохнув — чисто по-мужски Филипп сочувствовал Гавейну, — маг перехватил Нимфею под руку. — Пора. А то как бы кое-кто не решил, что торжества не будет. Как раз в этот момент с улицы послышались нежные звуки фортепиано, заставившие и Ирисфиль, и Нимфею одновременно встрепенуться в предвкушении. Самая желанная музыка для большинства женщин на свете, красивая, чарующая и торжественная. Марш Вагнера в праздничной аранжировке. — Пора-пора! — разгладив несуществующие складки на юбке, Ири подошла к дверям. — Мама сказала, что я иду первой, а вы через минуту за мной. Признаться, Нимфея ничего из сказанного сестрой не расслышала. И отнюдь не из-за музыки: она совсем не была громкой. Вцепившись в руку отца, девушка несколько раз глубоко вдохнула, стараясь унять неожиданно охватившее её волнение. Сколько раз она себе представляла этот день в мечтах — и не сосчитать. И в этих мечтах было место всему: предвкушению, счастью, радости, свету, надежде. Но не дрожащим коленкам и взмокшим от пота ладоням. — Папа… — даже голос её ощутимо дрожал. — Я боюсь, что упаду по дороге… — Не бойся, дочь. Филипп подставил ей руку для большего удобства и несколько раз глубоко вздохнул. У него был похожий опыт. Но сейчас у него совершенно вылетело из головы, как это было с Сильфией. Сейчас всё было совершенно иначе. — Я и сам боюсь. Тихо рассмеявшись, Нимфея аккуратно перебросила часть фаты с затылка вперёд, закрывая лицо. Хорошо всё же, что мама не приняла во внимание её предпочтения, высказанные пять лет назад, и сшила для свадьбы длинное платье. По крайней мере, никто не заметит, как дрожат её колени. — Пап, а маму ты так же успокаиваешь? — Таковы особенности человеческой психологии. Не одному бояться уже не так страшно. Глядя, как Ири, двигаясь так плавно и грациозно, словно бы участвовала в подобных мероприятиях по десять раз на дню, выходит из дверей, Нимфея кивнула. В общем-то, да, отец был прав. Вместе было легче. И не только бояться. Вместе легче всегда. Было, есть и будет. — Да, — тихо произнесла девушка, мягко сжимая руку отца. — Ты и в этом оказался прав, папа. В нежные переливы музыки плавно вплелись торжественные нотки фанфар. Глубоко вдохнув, Нимфея улыбнулась отцу. Нежно, ободряюще и слегка смущённо. — Теперь наш выход. Осторожно, по шажочку — благо, для церемонии мама выбрала ей туфли на очень низком каблуке, — девушка, держась за руку отца, шагнула в открытые двери. И тут же зажмурилась: после полумрака подземелья и мягкого света холла солнечное сияние показалось ей невыносимо ярким. Краски, звуки, запахи — всё это окутало её со всех сторон, разом, и, хоть ощущения в первые мгновения и были слишком сильными, слишком внезапными, Нимфея открыла глаза почти сразу же, не желая упускать ни единого мгновения. Ведь это был первый раз за пять лет, когда она видела окружающий мир своими собственными глазами. Безоблачное голубое небо, в вышине которого летали белые птицы, похожие на маленькие облачка. Молодые берёзки, приветливо шелестящие зелёными листочками. Согревающие лучи летнего солнца, отбрасывающие прихотливые тени. Журчащая невдалеке вода в пруду. Идеально подстриженный зелёный газон. Главная дорожка, по бокам усыпанная лепестками белоснежных роз. По обеим сторонам от неё в белых высоких вазах на тонких ножках букеты из белых, розовых и голубых пионов и роз; вазы скреплены между собой гирляндами из хрустальных кристаллов, издающими тихий серебристый звон при каждом колыхании. Стоящие в несколько рядов белоснежные стулья, украшенные белоснежными шифоновыми лентами, которые на спинке скреплялись уменьшенными копиями букетов в вазах. И, конечно, гости. Её родные и близкие люди. Вот Жанна, мягко улыбнувшись Ним, что-то шепнула сидящей рядом Ирис. Алистер легонько сжал ладошку ёрзающего на стуле мальчика лет пяти с копной иссиня-чёрных кудрей; его сын был столь же очарователен, сколь и непоседлив, и, насколько Нимфея могла судить, невероятно похож на мать. Сильфия, чуть наклонившись, обратила внимание восхищённо разглядывающих убранство сада Дженни и Тамлена на дорожку, а затем переплела свои пальцы с сидящим рядом и ностальгически улыбающимся Генри. Кухулин и Готфрэйдх, тихо о чём-то переговаривающиеся, умолкли и слегка наклонили головы, приветствуя невесту; Ним в очередной раз поразилась их потрясающему сходству. Кириштария, мягко поглаживающий руку Офелии, что-то шепнул на ухо обратившейся к нему дочери. Энджел и Параклет безмятежно улыбались; Ним впервые видела их такими расслабленными и спокойными, что не могло не радовать. Сидевшие рядом с ними мужчина и молодая девушка в традиционных индийских нарядах — кажется, Карна и Лелианна, — уважительно кивнули; Карна вдобавок прижал ладонь к груди. Стоящий чуть сбоку от главной арки Георгий перехватил поудобнее фотоаппарат, а Дельфиниум, которая, как это и было положено, занимала почётное место в первом ряду, промокнула бежавшие по щекам слёзы счастья уголком белоснежного кружевного платка. Ири, занявшая своё место рядом с Гавейном, вновь восхищённо улыбнулась сестре; крошечная ладошка девочки в волнении сжала пальцы рыцаря. А прямо под белоснежной ажурной аркой-куполом, увитой плющом и длинными свисающими гирляндами всё из тех же белых, голубых и розовых пионов в сочетании с нитями жемчуга и хрустальных кристаллов, рядом с задрапированной белоснежным шифоном трибуной стоял тот, кого Нимфея любила больше собственной жизни. Тот, кто нужен был ей больше, чем воздух, тот, кто долгое время буквально был её миром. Её возлюбленный, её лучший друг, её мечта. Её жених. Чедомир Леонид Акиман. Человек, которого менее чем через час она назовёт своим мужем. А он её — своей женой. Все присутствующие проделали долгий и тернистый путь, чтобы здесь оказаться. Прошли через страдания — свои и чужие. Но тем отраднее было видеть улыбки на их лицах и безграничное счастье в глазах. Они справились с испытаниями, выпавшими на их долю. И заслужили безмятежную и спокойную жизнь. Отныне и навеки.